Министерство образования и науки

Российской Федерации

 

Фонд сохранения исторического наследия

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А.

 

 

 

 

 

ПОРТ-АРТУР НА ВИСЛЕ

 

 

 

Крепость Новогеоргиевск

в годы Первой мировой войны

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва

2009

 

 

 

 


ББК 63.3(2)52
       А 94

 

 

 

Научный редактор:

 

Ватник Н.С., кандидат исторических наук

 

Рецензент:

 

Киселев О.А., кандидат исторических наук

 

 

 

 

  Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А.

 

       Порт-Артур на Висле. Крепость Новогеоргиевск в годы

 Первой мировой войны / И.М. Афонасенко, Ю.А. Бахурин. –  

 Москва, 2009. – 162 с., ил., карты.

 

 

 

Монография представляет собой историческое исследование одного из актуальных аспектов истории Первой мировой войны. Предметом данной научной работы является освещение основных моментов истории русской крепости Новогеоргиевск с момента возведения цитадели до ее трагического падения в августе 1915 года. Основное внимание при этом уделено ключевым событиям первого общемирового конфликта XX века.

Книга представляет интерес для широкого круга читателей интересующихся отечественной историей.

 

 

                                                                                             ББК 63.3(2)52

                                                                                           A 94

 

 

 

 

 

                                                                 © Афонасенко И.М., Бахурин Ю.А., 2009.

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ ………………………………………………………………………………….… 5

 

 

Глава I.

 

ИСТОРИЯ КРЕПОСТИ НОВОГЕОРГИЕВСК ДО 1914 г. …………………... 11

 

 

Глава II.

 

НОВОГЕОРГИЕВСК С АВГУСТА 1914 ПО АВГУСТ 1915 гг. …………….. 33

 

 

Глава III.

 

ОСАДА И ПАДЕНИЕ НОВОГЕОРГИЕВСКА …………………………………… 65

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ …………………………………………………………………………….. 94

 

 

ПРИЛОЖЕНИЯ …………………………………………………………………………….. 97

 

Вторжение германских войск в Бельгию в августе 1914 г. …………………... 98

 

Шпиономания как фактор деморализации

войск гарнизона крепости Новогеоргиевск

в кампаниях 1914-1915 гг. ……………………………………………………………… 115

 

Факторы падения крепости Новогеоргиевск

в августе 1915 г. в свете новых данных ……………………………………………. 118

 

Первый, последний приказ ……………………………………………………………. 123

 

 

КАРТЫ И ИЛЛЮСТРАЦИИ ………………………………………………………… 131

 

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК ……………………………………………... 142

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Первая мировая война 1914-1918 гг. завершила эпоху в истории мирового военного искусства, символизировав собой начало новой – эры беспрецедентных по масштабам привлекаемых средств и потерь боевых операций. В череде битв, развернувшихся на Восточном (Русском) фронте одной из самых тяжких неудач русского оружия за всю его историю может быть признано падение Новогеоргиевска. Молниеносная сдача первоклассной крепости, полностью оснащенной артиллерией, боеприпасами и фуражом, целиком с гарнизоном вдвое меньшей группировке противника была и остается беспрецедентной в русской военной истории.

На сегодняшний день одной из востребованных оценок этого трагического события остается отношение к падению Новогеоргиевска, как к позору русского оружия. В частности, «самой крупной, неожиданной и позорной потерей» оно было наречено профессором А.И. Уткиным[1], а совсем недавно одним из эстонских специалистов было сделано, по меньшей мере, странное сообщение о сдаче Новогеоргиевска без обороны[2], уже появлявшееся ранее в западной литературе.[3] Публицист А.А. Смирнов в своей, написанной с претензией на научность, книге нарек Новогеоргиевскую крепость «памятником позора русской императорской армии», прочь из которого «два десятка генералов, две тысячи русских офицеров и 80 тысяч русских солдат с бараньей покорность были рады плестись в колоннах военнопленных».[4] Впрочем, его писания уже получили заслуженную отповедь научного сообщества[5]; еще большее недоумение вызывают следующие замечания православного публициста П.В. Мультатули: «русскими командовал совершенно ничтожный генерал Бобырь… Гарнизон Новогеоргиевска составлял 86000 человек, а в плен сдалось 83000, и это притом, что в боях погибло всего 3000 человек».[6] Здесь и взятые неизвестно откуда, неверные цифровые данные, и нескрываемая ангажированность автора. В прессе попадаются и откровенные фальсификации, наподобие сообщения о блокаде Новогеоргиевска еще в 1914 году[7], апофеозом же стало напечатанное в подготовленном социологическим факультетом МГУ им. М.В. Ломоносова сборнике трудов крупного военного историка Русского Зарубежья Н.Н. Головина сообщение о взятии данной крепости «в ходе Гумбиннен-Гольданского сражения 1914 г.».[8] (?) К сожалению, и в наиболее успешно изучающей данную проблематику польской историографии встречаются, по меньшей мере, странные утверждения, наподобие того, что с падением Новогеоргиевска Польша обрела независимость.[9]

Если не обращать внимания на возможную необъективность позиции тех или иных ученых, единодушие исследователей объясняется, как ни странно, малой изученностью вопроса. Теме падения Новогеоргиевска в отечественной историографии специальных исследований практически не посвящалось. Она затрагивалась практически во всех фундаментальных исследованиях, посвященных Первой мировой войне, однако дело не шло далее повторения сказанного учеными до того. Марксистский подход ограничивался перечислением негативных факторов, приведших в итоге к столь бесславному краху крепости, как-то: бездарность командования, трусость и смятение нижних чинов и т.д. Причинно-следственная связь между обстановкой на Северо-Западном фронте и конкретно в Новогеоргиевске, его истинная роль в боевых операциях как в 1914, так и в 1915 году – незадолго до падения – крайне скупо характеризовалась историками войн в оперативно-стратегических очерках, посвящаемых ими крупным сражениям. Операция, определенная генералом Людендорфом, как самостоятельная в тылу наступающих армий[10], и вдобавок имевшая отрицательный итог для русских войск, внимания исследователей не привлекала – признавая вопрос о влиянии на боевые действия на русском фронте 1915 г. войск, в том числе и крепости Новогеоргиевск интересным[11], они обходили его вниманием. Вследствие этого наиболее подробным описанием осады и падения Новогеоргиевска на сегодняшний день является вышедший из-под пера профессионального историка С.В. Карпущенко беллетристический роман «Капитан полевой артиллерии»[12], написанный на основе воспоминаний участника обороны крепости капитана 2-го дивизиона 63-й артиллерийской бригады К.П. Лисынова.

Однако ныне в отечественной науке наблюдается тенденция нового пробуждения интереса историков к событиям Первой мировой войны, почти сошедшего на нет после Великой Отечественной войны, причем на смену диктуемой марксистскими постулатами изобличительной заданности приходит академический, исследовательский метод.[13] Назрела необходимость по-новому обозреть историю одного из величайших мировых кризисов ХХ века, участие в нем России и в числе событий и военных операций на Восточном фронте Первой мировой войны изучение обстоятельств падения Новогеоргиевска и его причин имеет первостепенное значение, ввиду слабой освещенности вопроса. По этой теме в России до сих пор не написано ни одного специального исследования, практически все вышедшие после 1991 года книги содержат идентичный собранному ранее фактический материал, повторяемый и компилируемый отнюдь не всегда безупречно.

Таким образом, задачей данного научного исследования является освещение основных моментов истории Новогеоргиевска с момента возведения крепости до ее падения в 1915 г. Основное внимание при этом будет уделено событиям Первой мировой войны.

Прежде чем приступать к исследованию, необходимо осветить его источниковую базу и использованную научную литературу.

В работе использован широкий спектр источников, как опубликованных, так и отложившихся в архивах. Главным образом, это мемуарная литература, преимущественно незнакомая советским исследователям – например, документированные воспоминания дочери главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала М.В. Алексеева[14] позволили прояснить нюансы принятия решения относительно отказа в эвакуации крепости в 1915 г. Серьезным подспорьем в работе стали воспоминания фронтовых офицеров и русского генералитета, непосредственно участвовавших в боевых действиях на Восточном фронте Первой мировой войны и бывших очевидцами исследуемых событий – это мемуары М.Д. Бонч-Бруевича, А.А. Брусилова, А.Д. Бубнова, М.Н. Герасимова, А. Зайцова, Я.М. Ларионова, Ю.В. Макарова, Ф.Ф. Палицына, К. Попова[15] и др.

Активно использовались и документальные публикации – издававшиеся накануне Великой Отечественной войны сборники документов по военным операциям в годы империалистической войны, материалы по развитию русского воздухоплавания, журналы боевых действий гвардейских пехотных дивизий русской армии, квартировавших в Новогеоргиевске в 1914 г.[16], и др.

Так же в работе были задействованы материалы американской периодической печати, освещающие ход боевых действий на Восточном фронте Первой мировой войны. Ценность содержащихся в них сведений, несмотря на частое непонимание западными журналистами реалий российской действительности в военную пору[17], состоит в известной степени объективности в изложении информации, так как к 1915 году США еще не участвовали в войне.

К работе были так же привлечены материалы, отложившиеся в  8 фондах Российского государственного военно-исторического архива, в первую очередь – в фонде № 13139 Новогеоргиевской крепости. Нюансы несения гарнизонной службы штатами Новогеоргиевска помогло прояснить использование материалов личного архива Е.А. Маслова, содержащего переписку нижнего чина военного телеграфа Новогеоргиевска В.Н. Маслова, прибывшего на службу в крепость в 1896 году.

В исследовании был задействован и целый перечень военно-исторических работ отечественных историков – как творивших в СССР (особый интерес представляют выпускавшиеся Наркоматом Обороны в 30-х гг. ХХ века оперативно-стратегические очерки, содержащие богатый фактический материал по теме исследования[18]), так и за его пределами (к примеру, книги крупнейших военных историков Русского Зарубежья С. Андоленко, Н.Н. Головина, В.В. Звегинцова и А.А. Керсновского[19]).

Активно использовались исследования зарубежных авторов. Книги английских историков – П. Гэтрелла, М. Гилберта, Дж. Кигана, Н. Корниша, А. Маршалла, Н. Стоуна, Д. Тарнока, В. Фуллера[20] – традиционно насыщены ценным источниковым материалом, однако их авторами в качестве первостепенного подается экономический аспект военной проблематики. Так же использовались работы представителей историографической школы Военной Академии США в г. Вест-Пойнт (штат Нью-Йорк) – Б. Меннинга и В. Гриффитса.[21] Применительно непосредственно к Новогеоргиевску в исследовательской работе особенно преуспели польские ученые.[22]

Особое внимание в работе уделялось первым изданиям, как источников, так и исследований, по преимуществу использовались именно они, что в известной степени исключало вероятность возникновения в исследовании ошибок, обусловленных неизбежной трансформацией текста при переводе, редактуре или производимых компиляциях. В концепции «археологии знания» французского философа Мишеля Фуко эта тенденция определяется как рассеивание элементов дискурса, или «словесных следов». Данная концепция и стала методологической основой исследования.

Авторы считают необходимым за содействие в работе искренне поблагодарить В.Л. Юшко (г. Москва), к.и.н. Н.А. Копылова (г. Москва), сотрудника РГВИА О. Чистякова (г. Москва), М. Дольникова (г. Ногинск), И.В. Купцова (г. Челябинск), С. Бирюка (г. Псков), М. Дубровина (г. Иркутск), к.и.н. А.Г. Папакина (г. Киев, Украина), А. Левченко (г. Чугуев, Украина), В.А. Орлова (г. Каунас, Литва), Б. Татарова (г. Прага, Чехия) и всех участников Интернет-форумов «Великая война 1914-1917» [http://www.1914.borda.ru/], «Российская императорская армия» [http://polk.borda.ru/], «Авиация Первой мировой войны» [http://aviaww1.forum24.ru/]. Выразить горячую признательность Е.А. Маслову (г. Сергиев Посад), А.Г. Григорову (г. Москва) за предоставленную возможность ознакомиться с материалами их личных архивов; А. Глотову (г. Челябинск), А. Плахову (г. Славянск, Украина), С. Кушке (г. Варшава, Польша) – за предоставленные фотоматериалы. Особая признательность – кафедре истории Коломенского государственного педагогического института за всемерное содействие и поддержку.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава I.

 

ИСТОРИЯ КРЕПОСТИ НОВОГЕОРГИЕВСК ДО 1914 г.

 

История крепости в XIX веке достаточно подробно изложена в переизданной недавно книге В.В. Яковлева «История крепостей».[23] Отметим только, что крепость Новогеоргиевск была окончательно отстроена к 1841 году на месте Модлина, в слиянии Вислы и Буга, и тогда же признана одной из сильнейших цитаделей Европы.

Возведению крупных оборонительных укреплений благоприятствовало удачное стратегическое положение города, отмеченное еще Наполеоном. В 1805 г. он направил в Польшу военного инженера генерала Шасслю-де-Лоба, которым был составлен проект модлинских укреплений. По плану они должны были состоять из 4-х бастионных фронтов с 3-мя вынесенными за гласис на расстояние примерно в 800-1000 метров равелинами, с устроенными в их горжевой части казематированными редюитами, на правом берегу Вислы, тет-де-пона, или предмостного укрепления[24] на левом берегу, а так же в водоразделе между Вислой и впадающей в нее рекой Нарев. Работами по возведению первоначальных укреплений руководили фортификаторы И. Прадзинский и Я. Маллецкий.

После поражения в России Наполеон стремился задержать продвижение русских войск к границам Франции на крупных водных преградах – Немане, Висле, Одере, Эльбе, а так же посредством мощных крепостей, в том числе и Модлина.[25] Интуиция великого полководца оправдала себя – в 1813 г. Модлин оборонялся от русских войск до 25 декабря, много дольше прочих польских форпостов.[26] Защитники крепости серьезно уступали русским войскам по численности – если в начале февраля гарнизон насчитывал 1000 саксонских, 1000 французских и около 6000 польских солдат и офицеров[27], то всего лишь 5230 солдат и 261 офицер продолжали удерживать Модлин к лету.[28] Осадой руководил генерал-майор И.Ф. Паскевич; большое подспорье ее ведению оказывали мобильные казачьи отряды, одному из которых 7 февраля удалось на подступах к крепости под артиллерийским обстрелом захватить в плен 30 польских солдат. Следует сказать, что поляки не остались в долгу перед казаками и в ходе одной из успешных вылазок отбили у них табун в 500 голов. В целом же осада носила позиционный характер, обычным делом в ходе нее были активные перестрелки.[29]

Позже русские офицеры – участники осады – равно как и их противники сходились во мнении о высоком качестве укреплений Модлина.[30] Работы на его крепостных верках, находившихся с XVIII в. в зачаточном состоянии, начались в 1831 году. Поводом этому стало восстание в Царстве Польском 1830-1831 годов. Тогда еще сравнительно слабый в оборонительном плане Модлин был занят мятежниками без боя.[31] Город было слабо защищен в артиллерийском отношении – его укрепления были оснащены всего 60 орудиями, тогда как в Замостье в то же время в арсеналах бездействовало до 280 пушек. Несколько месяцев понадобилось окружному командованию на принятие решения о целесообразности размещения их в Модлине и Варшаве, однако оно так и не было выполнено[32], поскольку крепость подчинили себе мятежники. Это дало им серьезное тактическое преимущество над русскими войсками. Продвижение к Висле при контролируемых восставшими под командованием генерала Я. Скшинецкого Модлине и Сероцке было сопряжено для сил Паскевича с вероятными потерями в половину личного состава (по предположению, сделанному тогда же одним из западных военных историков[33]). Так же в городе восставшими были захвачены солидные запасы пороха.

В сентябре 1831 г. Модлин стал рассматриваться польским командованием как наиважнейший оборонительный пункт и база для группировки сил, как видно из рапортов командиров повстанческих соединений генералу Малаховскому.[34] После сдачи крепости гвардейскому корпусу русских войск его командующему великому князю Михаилу Павловичу императором Николаем I была пожалована шпага с бриллиантами и препровожден один из ключей от врат Модлина.[35]

25 февраля 1834 г. крепость была переименована в крепость Св. Георгия, а 14 марта того же года – в Новогеоргиевск. Так же в литературе имеются сведения о переименовании крепости как осенью 1833 г., в ходе поездки Николая I в Пруссию и Польшу[36], так и двумя годами ранее.[37] К 1855 году, согласно авторитетному мнению военного инженера Тотлебена, в империи не было ни одной вполне отстроенной и соответствующей своему назначению крепости, за исключением Новогеоргиевска, а несколько ранее Фридрих Энгельс неоднократно отмечал приоритетное положение Новогеоргиевска на западных рубежах Российской империи[38], отнюдь не будучи одиноким в своем мнении.[39] Разумеется, столь высокое качественное состояние укреплений влекло колоссальные казенные затраты – известен показательный случай, когда на вопрос прусского принца Вильгельма о стоимости строительства Новогеоргиевска император Николай I ответил, что она известна лишь богу и начальнику инженеров Варшавского округа И.И. Дену, однако оба они хранят молчание.[40] К тому же с началом Крымской войны на приведение в оборонительное положение крепостей западного порубежья, и в том числе Новогеоргиевска, было отпущено 40 тысяч рублей серебром.[41]

Следует сказать, что Николай I прилагал немало стараний для стимулирования роста значимости крепости, небезосновательно считая это одним из факторов престижа России, как развитой в военном отношении державы. Например, его настоянием в Новогеоргиевске был размещен западный окружной арсенал, в 1859 г. перенесенный по указанию генерал-адъютанта М.Д. Горчакова сначала в Варшаву, а затем в Брест-Литовск.[42] Комендантом крепости в этот период был генерал-лейтенант Э.В. Бриммер[43], видный военный деятель и действительно рачительный хозяйственник.

К началу эпохи «Великих реформ» ситуация с обороной западных рубежей России кардинальным образом не изменилась. В 1873 г. в России было учреждено Особое совещание по стратегическому положению страны[44], которое на основе плана, разработанного Тотлебеном, постановило провести комплекс военно-строительных работ по развитию порубежных крепостей Европейской России, без того превосходивших по количеству казематированных помещений любую из европейских цитаделей.[45] Эти работы не миновали и благоустроенный с военно-инженерной точки зрения Новогеоргиевск, внешнюю линию обороны которого составляли 6 хорошо укрепленных фортов. За десятилетие до их начала цитадели выпало сыграть важную тактическую роль в усмирении восстания в Польше 1863 г. Следует сказать, что лидер восстания – офицер российского Генерального штаба Ярослав Домбровский – планировал нападение на Новогеоргиевск одной из главных задач[46], однако командование крепости предусмотрительно вывело из состава крепостного гарнизона всех неблагонадежных офицеров и солдат. Повстанцы, таким образом, не могли рассчитывать на поддержку изнутри, план Домбровского не был реализован. По завершению же этого периода работ, ведение коих инспектировал лично император Александр III, приезжавший в Новогеоргиевск в августе 1884 г.[47], тот был признан французским исследователем передовой крепостью в Европе[48] и практически неизменно сохранял этот статус до самого падения. Следует отметить, что в данном случае за расходованием средств при ведении работ уже осуществлялся фактический контроль со стороны Временной распорядительной комиссии по возведению оборонительных сооружений под председательством военного министра.[49] Тогда же крепостные укрепления Новогеоргиевска были оснащены электрическими прожекторами системы Соттера для осуществления боевого освещения прилежащих территорий – первая их партия была получена из Франции в сентябре 1874 г.[50]

Конечно, его форты на внешней крепостной позиции (№ I-VIII), построенные в 70-80-х годах, к началу ХХ века уже в известной степени устарели, но одновременно с возведением бельгийских цитаделей Льежа и Намюра бетонировались, а в 90-х годах были дополнены несколькими новыми бетонными казематами со сводами толщиной от 1,5 до 2,4 м. Проект, составленный за два года до войны предполагал возведение новых укреплений внутри старого ряда фортов и связка их в фортовые группы, на это строительство была назначена сумма в 121 миллион рублей, из которых за 3 года (1912-1914 гг.) отпущено было лишь 34 миллиона (28%).[51] Можно посетовать на недостаточность дотаций военного министерства, но необходимо учитывать тот факт, что в 1913 г. величина всей расходной части бюджета по военному ведомству составляла 581 млн. рублей[52] – цифра, заставляющая задуматься о возможности высвобождения запланированных к затратам на модернизацию Новогеоргиевска средств. В результате к 1914 году работы по реализации этого замысла не были закончены; тем не менее, по выражению профессора А.А. Свечина, обороноспособность крепости «поднялась, вероятно, не меньше, как на 500%, по сравнению с условиями 1907-1909 гг.».[53] Как писал советский специалист-фортификатор В.В. Яковлев, новая позиция уже могла оказывать довольно упорное сопротивление натиску германцев, и в том числе – снарядам их 420-миллиметровых гаубиц.[54] Весьма авторитетным следует признать мнение профессора К.И. Величко, непосредственно занимавшегося укреплениями Новогеоргиевска и писавшего, что казематированные помещения еще к 1912-1913 гг. способны были выдержать бомбардирование из 32-, 38- и 42-сантиметровых орудий[55]; эту точку зрения поддерживал и французский маршал А. Петен.[56]

В связи с этим явным преувеличением выглядят рассуждения А.А. Брусилова в книге «Мои воспоминания» относительно качества оборонительных укреплений крепости Новогеоргиевск: «…ее железобетонные сооружения были такой толщины, что могли противостоять снарядам лишь 6-дюймовых орудий».[57] Подобное мнение, высказанное Брусиловым, тем более странно ввиду того, что в ноябре 1914 года, по предложению генерал-квартирмейстера Ставки Ю.Н. Данилова, артиллерийские средства крепостей по линии Северо-Западного фронта (в том числе и Новогеоргиевска), а именно восьмидюймовые пушки, подготавливались к заимствованию для осады Кракова[58], наступление на который вела 3-я армия генерала Радко-Дмитриева, с сентября того же года подчиненная А.А. Брусилову. Все же вряд ли последний равно оценивал обороноспособность Новогеоргиевска и Кракова, посему его высказывание следует признать не вполне корректным. Из явных же недостатков организации крепостных укреплений Новогеоргиевска следует назвать слабую подготовку междуфортовых промежутков – это упущение было общим минусом как русских, так и, например, бельгийских крепостей, ставшим в начале войны одной из причин скоротечного падения последних. Разумеется, вероятного прорыва пехотных колонн располагавшиеся между фортов Новогеоргиевска небольшие усадьбы[59] ни сдержать, ни сколь-нибудь успешно замедлить не могли. Командование крепости относилось к этим посадкам едва ли не благосклонно, вплоть до разрешения помощнику ординатора госпиталя И.В. Любарскому устроить пасеку из 10 ульев, вплотную примыкавшую к крепостной стене.[60] И если разнообразие флоры по периметру Новогеоргиевска способствовало развитию прикладного пчеловодства, то уровень обороноспособности цитадели оно никоим образом не повышало.

Какую же роль, кроме непосредственно оборонительной, играл Новогеоргиевск в XIX – начале ХХ вв.? На протяжении десятилетий крепость была базой комплектования частей для последующей отправки их на театры военных действий. В летние периоды юнкера Варшавского пехотного юнкерского училища прибывали в лагерь под Новогеоргиевском, где проходили усиленные полевые занятия.[61]

Так же следует упомянуть о том, что до Первой мировой войны цитадели приходилось исполнять пенитенциарные функции, особенно в периоды внутренней нестабильности в России или же революций. Еще в 1837 году в Новогеоргиевске была учреждена арестантская рота № 45.[62] Служившие в ней находились на нестроевых должностях – брили и стригли заключенных тюрьмы, приносили им воду, подметали камеры, – свидетельствует узник крепостных казематов Ш. Токаржевский.[63] Он же сообщает о переполненности тюремных помещений арестантами, скверном рационе, в том числе и солдат гарнизона, а так же о том, что комендатура Модлина держала пребывание политических заключенных из числа польских заговорщиков в строжайшей тайне от их родных. Позже, при подавлении восстания 1863 года в Новогеоргиевске содержались особо опасные арестанты из числа бунтовщиков.[64] Во время первой русской революции – например, участники восстаний на судах Черноморского флота, пытавшиеся бежать из-под ареста за рубеж.[65] В этом смысле Новогеоргиевск не был исключением в ряду прочих крепостей империи, общее число тюрем в которых составляло 27[66], между тем гарнизонный дисциплинарный батальон в нем был упразднен еще в 1881 г.[67]

Крепостью Новогеоргиевск наряду с двумя другими сильными крепостями – расположенным на юге, у впадения Вепржа в Вислу Ивангородом и, в центре, Варшавой – обеспечивалась оборона западной границы Российской империи.[68] Образуемый «маневренный плацдарм», или Варшавский укрепленный район с входившим в него Зегржем[69], прикрывал сосредоточение армий в Варшавском округе.[70] Одной из основных возлагаемых на него уже тогда функций было отвлечение сил противника, для чего в крепостях заготавливались большие объемы продовольствия.[71] Между форпостами укрепленного района была налажено транспортное сообщение – функционирование железнодорожных коммуникаций, в частности, между Новогеоргиевском и Зегржем по достоинству оценил побывавший в крепости в 1897 г. император Николай II[72], хотя их развитие в целом серьезно уступало железнодорожным сетям потенциальных противников России – Германии и Австро-Венгрии.[73] Одновременно с этим подобная конфигурация способствовала в случае активизации приграничного театра военных действий наступлению и прорыву вглубь территории этих государств крупных военных формирований – не случайно еще В.А. Жуковский образно писал о крепости Новогеоргиевск, «которая как будто летит на Польшу, впивается в нее когтями и жрет ее[74]», а теоретик военно-морского искусства, генерал-майор по адмиралтейству Н.Л. Кладо сравнивал всю крепостную систему в целом с устоем моста, режущим лед и разбивающим струю неприятельского нашествия.[75] По достоинству ее оценивал и император Николай I, еще до восшествия на престол бывший главным инспектором военных инженеров. В своем мемориале 1843 г. «О системе обороны наших западных фронтов: выдвинутого, северного и южного» он определял позицию на Висле, основой правого крыла коей являлся Новогеоргиевск, как выдающуюся к стороне Европы, представляющую громадную выгоду при ведении как оборонительной, так и наступательной войн.[76]

Сооружение этого оборонительного ряда велось на протяжении почти 30 лет и обошлось казне очень крупными затратами. Стратегическая конфигурация Варшавского укрепленного района обеспечивала гарантию успеха при достаточном количестве войск, по крайней мере, на начальном этапе боевых действий как наступательного, так и оборонительного характера – не случайно польский военный теоретик И.С. Блох полагал ее близкой к совершенству[77], но эту оценку нельзя признать верной уже потому, что маневр внутри района сильно осложнялся включением в него всей Варшавы с ее миллионным населением.[78]

Реальное состояние укреплений, в том числе и Новогеоргиевска незадолго до войны оставляло желать лучшего – совершенно устаревшим, со слов генерал-лейтенанта В.И. Гурко, его определил в 1910 г. военный министр генерал от кавалерии В.А. Сухомлинов[79]; данная сентенция находит поддержку и в современной историографии.[80] Альтернатива возведению новых фортов и модернизации ветшающих по всему периметру района, что потребовало бы огромных ассигнований, заключалась, по мнению Сухомлинова, в охвате Новогеоргиевска поясом новых укреплений, и связке его с Зегржем и внешними передовыми укреплениями Варшавской крепости.

Конечно же, одна эта мера исправить положение в прикрытии западной границы империи вряд ли позволила бы; ситуация усугублялась не только устареванием оборонительных укреплений, но и низкими темпами развития железнодорожной сети – за последние 20 лет на западном направлении вообще было сооружено лишь 2000 верст пути.[81] Посредственно были развиты и коммуникации между форпостами укрепленного района. Например, к 1868 г. – времени составления Н.Н. Обручевым записки для Комитета министров «О железных дорогах, необходимых в военном отношении» – от Новогеоргиевска шла всего одна рокадная дорога вдоль Вислы до Ивангорода с веткой до Лукова.[82] И хотя в 1897 г. император Николай II и по достоинству оценил связывающие Новогеоргиевск с Зегржем пути, однако 10 годами позднее генерал М.В. Алексеев, прибыв в последний с инспекционной поездкой верхом, писал супруге: «Зегрж. Несмотря на 27 только верст, отделяющих нас от Новогеоргиевска, до сих пор не установлено никакого сообщения… Вообще мы здесь как бы отрезаны от всего мира».[83] Не пройдет еще десяти лет, и это «как бы» станет ужасающей реальностью для обороняющихся в обеих крепостях, а летящие из них письма и весточки станут прощальными… не в последнюю очередь из-за недостаточного развития железнодорожных коммуникаций.

Позднее российским военным руководством, и самим военным министром план возведения нового ряда укреплений одобрен и реализован не был. Видимо, сильное впечатление на него произвело высказывание генерала от инфантерии Г.И. Бобрикова о том, что крепости составляют страшное оружие, но не для неприятеля, а для собственного бюджета.[84] Нельзя сказать, что это было явным преувеличением – модернизация одного лишь Новогеоргиевска требовала затрат в размере 100 миллионов рублей, немногим меньше, нежели сумма на развитие стратегических шоссе.[85] При этом в начале ХХ века на все крепости Российской империи выделялось в среднем по 8 миллионов рублей на «оборонительные и необоронительные работы».[86]

В соответствии с разработанным и реализованным в 1910 г. министром новым планом стратегического развертывания войск упразднялся Варшавский укрепленный район, составляющие его крепости Варшава и Зегрж, а наряду с ними – на юге – Ивангород – подлежали уничтожению.[87] К выполнению данного решения было приказано приступить в условиях строжайшей секретности[88], а мотивировалось оно слабостью перечисленных крепостей и необходимостью собрать находящиеся в них войска в кулак.[89] Впрочем, тот же Сухомлинов, еще будучи начальником Главного Управления Генерального Штаба, в феврале 1909 года, докладывал о необходимости упразднения и Новогеоргиевска; видимо, этот доклад и имел в виду историк К.Ф. Шацилло, сообщая, что 15 февраля 1909 г. царь «повелел» упразднить крепости Усть-Двинск, Либаву, Зегрж, Новогеоргиевск[90] – на деле ничего подобного не произошло.

Напротив, намерение Сухомлинова незамедлительно вызвало протест участвовавшего в выработке проекта усиления крепостей передового театра военных действий полковника А.П. Шошина[91], поддержанного другим членом Главного крепостного комитета полковником А.В. фон Шварцем.[92] Против уничтожения цитаделей на западном порубежье горячо выступал и товарищ военного министра, постоянный член и управляющий делами Главного крепостного комитета генерал-майор А. Поливанов.[93] Это возымело определенное действие – повеление В.А. Сухомлинова было отменено решением нового начальника ГУГШ генерала Гернгросса, указавшего в мае 1910 года Новогеоргиевск в числе ряда других крепостей отнюдь не уничтожить, а напротив – усилить, дабы он мог в изолированном состоянии держать оборону до подхода войск с арьергардной линии развертывания.[94] Год спустя данный проект был Высочайше одобрен императором Николаем II.[95]

Наряду с этим планировалось начать фортификационные работы на новой оборонной линии, отодвинутой вглубь страны на 200 километров и основавшейся в районах Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск. Причиной такого шага, очевидно, стала назревавшая с 1907 г. необходимость усиливать гродненские укрепления, флангово расположенные относительно возможного направления удара германских войск на Брест-Литовск. Таким образом, Новогеоргиевск оказался единственной крепостью, оставшейся на передовом западном театре, хотя еще в 1880-х гг. Главному штабу было ясно, что одной ею обойтись невозможно.[96] В задачи крепости ныне вменялось:

– обеспечить вместе с другими крепостями обладание Привислинским районом;

– служить опорой нашего стратегического развертывания на Нареве;

– обеспечить войскам в районе крепости свободный переход через Вислу и Нарев;

– лишить неприятеля возможности пользоваться железной дорогой из Млавы на Варшаву;

– затруднять нашему противнику владение Варшавой.[97]

Определить в качестве важнейшей функции для крупной крепости сохранение речных переправ[98] – решение, ввиду указаний уничтожить укрепления на упомянутых переправах, странное, а по сути ставшее откатом в понимании тактических задач и возможностей Новогеоргиевска командованием на целое столетие к эпохе Наполеоновских войн – именно императором французов в его планах главной задачей будущим укреплениям Модлина ставилась охрана мостов через Вислу.[99] Однако развитие надводных коммуникаций в регионе в последующие десятилетия оставляло желать лучшего. Исправило, но не слишком, ситуацию наведение в 1836 году навесного проволочного трехпролетного моста средней протяженностью 88 метров через Нарев. Прослужив довольно долго, он был разрушен бурным речным потоком 3 марта (ст. ст.) 1888 г.[100]

В это же самое время возведение мостовых переправ в Привислинском крае тормозилось за счет развития речных коммуникаций в Средней Азии[101] (рассматривался проект использования предназначенного для работ на Висле мостостроительного материала в наведении мостов через Амударью) и Придунавье. Похоже, что оно было скорее надуманным, вынужденным, преследующим цель уложить Новогеоргиевск в рамки плана Сухомлинова, тогда как тому существовали и более объективные основания – Ю.Н. Данилов указывает в качестве таковых «стремление несколько успокоить общественное мнение нашей союзницы Франции и местного населения… видевших в упразднении некоторых крепостей доказательство оставления русской Польши в случае войны на произвол судьбы».[102] Как бы то ни было, в этих условиях Новогеоргиевск, по выражению А.М. Зайончковского, уподоблялся Порт-Артуру[103], и это справедливое сравнение в свете событий недавней русско-японской войны никак не шло в пользу реализуемого военным руководством плана реорганизации крепостей на западном рубеже империи.

Русские военные руководители на местах понимали это, как и то, что выполнение этого плана сильно ослабит и обезоружит границу, отнюдь не обезопасив ее. В результате приложенных ими усилий, под самыми различными предлогами, уничтожение указанных крепостей свелось лишь к упразднению некоторых, доступных для обозрения начальства фортов и боевой варшавской цитадели. Разоружению этих крепостей и укрепленных районов, однако, воспрепятствовать не удалось. Слова военного инженера К.И. Величко о том, что лишь крепости, входящие в состав укрепленных районов, наиболее обеспечены от ускоренных атак[104], не были услышаны, что едва не стало в 1915 г. роком для Новогеоргиевска, «стоявшего в стороне от оперативной мысли».[105]

Все же спасительные полумеры оказались весьма важны ввиду того, что в 1914 году, перед самой войной, линия развертывания вновь была выдвинута на запад. Реализованные, пусть даже не полностью, стратегические новации Сухомлинова подорвали оборонную способность западных рубежей России – разоруженные крепостные линии не были восстановлены, как и не закончились работы на новых крепостях. Не до конца реорганизованным начало боевых действий встретил и Новогеоргиевск, остававшийся опорой левого фланга всего фронта и единственной русской твердыней на Висле.[106]

Однако встречавшиеся в советской литературе 50-60-х гг. вульгаризированные претензии к В.А. Сухомлинову, будто он зарывал в землю и замуровывал в бетон сотни миллионов рублей золотом, потом, перерешив планы обороны, взорвал Варшавские форты и, наконец, бросил свои крепости на произвол судьбы[107], необъективны и попросту несправедливы.

Подстать укреплениям мощнейшей крепости Российской империи были и войска гарнизона. В 1841 г., после составления инструкции коменданту крепости, в нее предполагалось зачислить 8 батальонов пехоты, 2 кавалерийских эскадрона, 1 саперную роту. Указом от 26 марта 1863 г., в Новогеоргиевске был сформирован крепостной батальон внутренней стражи.[108] К 1868 году, еще до начала фортификационных работ, Новогеоргиевск вмещал до 12000 человек.[109]

На момент начала Первой мировой войны же, по данным крупного военного историка Русского Зарубежья В.В. Звегинцова, цитадель находилась в зоне ответственности 2-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта И.Ф. Мингина (27.09.1914 г. пленен, затем – генерал-лейтенант В.М. Васильев), в составе XXIII армейского корпуса (комкор – генерал-от-инфантерии К.А. Кондратович). Ей принадлежали 5-й Калужский императора Вильгельма I, 6-й Либавский принца Фридриха-Леопольда Прусского, 7-й Ревельский генерала Тучкова 4-го (квартировал в Пултуске) и 8-й Эстляндский[110] (квартировал при штабе фельдмаршала Гурко близ станции Яблонна) пехотные полки.[111] Это были одни из самых прославленных негвардейских полков Русской Императорской Армии – имеющие более чем столетнюю историю, они принимали участие во всех крупных войнах XIX века, за редким исключением, и почти в каждой овеяли себя неувядаемой славой.[112]

Так же начало войны в Новогеоргиевске встретили следующие части и подразделения 3-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС):[113]

 

№

п/п

Наименование бригады

Офицеры

Нижние чины

1

9-я Ломжинская бригада (3 сотни)

12

404

2

10-я Рыпинская бригада (4 сотни)

10

871

3

11-я Александровская бригада

(4 сотни)

12

693

4

12-я Калишская бригада (1 сотня)

3

163

5

1-я конная сотня

10-й Рыпинской бригады

4

114

6

Штаб Рыпинской бригады

5

–

 

Всего в крепости находилось 46 офицеров и 2245 нижних чинов пограничной стражи. Здесь следует отметить, что на начало ХХ столетия жалование нижних чинов новогеоргиевского гарнизона было гораздо выше в среднем получаемых солдатами сумм – оно составляло до 2 рублей в месяц, более того – к Новому году эта сумма возрастала до 5 рублей 80 копеек[114] (для сравнения – оклад нижних чинов в пехотных частях Российской императорской армии колебался от 2 рублей 10 копеек[115] до 2 рублей 70 копеек[116] в год).

Наряду с мобильными воинскими подразделениями, ядро обороны крепости было представлено 6 батальонами и тяжелым дивизионом крепостной артиллерии[117] (командующий – генерал-майор И.Ф. Карпов), обеспечивающими 1099 орудий разного калибра и 208 пулеметов. Артиллерийский парк Новогеоргиевска, в соответствии с составленной военным исследователем А.М. Зайончковским выкладкой, включал в себя 644 дальнобойных орудия, в том числе 200 пушек калибром 6 дюймов образца 1904 г. и 156 6-дюймовых крепостных и 48-линейных скорострельных гаубиц, не находившихся на вооружении крепости до 1909 г. Так же в Новогеоргиевске находилось 124 орудия, предназначенных для ведения навесного огня, для чего так же применялись 6-дюймовые пушки массой 1920 кг и облегченные орудия калибром 8 дюймов[118] (16 стволов образца 1867 и 33 – образца 1877 гг.).

По плану столь мощный артиллерийский парк мог быть снаряжен для нужд полевых войск уже на 12-й день мобилизации[119] – этот максимально короткий срок объясняется тем, что с 1902 года подразделения новогеоргиевской крепостной артиллерии содержались в усиленно-мирном составе.[120] Их потенциал так же использовался в военных операциях, ведущихся Россией в иных регионах – например, накануне Русско-японской войны 2 роты новогеоргиевской крепостной артиллерии – 3-я и 24-я – были Высочайшим повелением 16 ноября (ст. ст.) 1903 года выделены для формирования 3-го батальона Квантунской крепостной артиллерии.[121] Вообще в ходе той войны заимствование артиллерии для обеспечения ею войск на Дальнем Востоке производилось практически из всех крепостей на западном рубеже империи, что было обычным, и более того – необходимым явлением.[122] Наряду с артиллерийскими орудиями в крепости на 1912 г. было размещено 116 ружей-пулеметов системы Мадсена.[123]

Несли гарнизонную службу: 4 крепостных пехотных батальона, образованные 3 октября 1889 г. из штатов 29-32 резервных пехотных кадровых батальонов, 2-я вылазочная батарея (командующий – подполковник В.В. Попов; существовала до 1910 года, когда вылазочные батареи были повсеместно расформированы), крепостная саперная рота большого состава (сформирована 8 ноября 1891 года из 5-й роты 8-го саперного батальона[124]), военно-голубиная станция 3-го разряда[125] (сформирована 15 марта 1888 г.), а так же сформированный 12 августа 1890 года[126] военный телеграф 2-го разряда. Уже 6 лет спустя его штат насчитывал 14 нижних чинов[127]; силами телеграфистов обеспечивалась сохранность коммуникаций во всей округе, в радиусе 30 верст.[128] 18 декабря 1913 г. ему было присвоено наименование крепостной военно-телеграфной роты. Существовало с 5 мая 1893 г. в крепости и воздухоплавательное отделение[129], при котором 21 сентября 1913 г. Главным инженерным управлением военному министру было предложено на базе 11-й воздушной роты создать авиационный отряд[130] (план создания авиаотряда в Новогеоргиевске, наряду с еще пятью соединениями, был утвержден двумя годами ранее, однако его реализации помешал дефицит авиаторов в распоряжении военного ведомства[131]). Кроме того, в соответствии с «большой военной программой по усилению состава армии», утвержденной свыше 19 марта и 4 ноября 1913 г., планировалось создание в крепости минной роты.[132]

Действовал в Новогеоргиевске и постоянный военный госпиталь (заведующий его хирургическим и венерологическим отделениями врач Н.М. Филончиков известен, как пионер в применении йодной тинктуры при подготовке операционного поля[133], теоретик военно-полевой хирургии[134]), традиционно укомплектовывавшийся высококлассными специалистами и широко известный даже за пределами империи. Например, об учреждении Императорской Академией Наук еще в 1857 г. премии имени младшего помощника главного госпитального врача, член-корреспондента Общества Русских врачей в Петербурге Л.Л. Рклицкого в размере 3000 рублей серебром, завещанной им из своих же скромных сбережений за сочинения на русском, латинском, французском, немецком и английском языках по части анатомо-микроскопических исследований центральной нервной системы, с физиологическими и практическими применениями, сообщалось и в авторитетнейших научных изданиях Европы.[135]

Разумеется, первоклассная крепость должна была быть полностью обеспечена провизией для войск гарнизона, амуницией и боеприпасами. Еще Наполеон указывал фортификатору Шасслю-де-Лоба на необходимость устройства в Модлине продовольственных магазинов, способных снабдить до 50 стоящих в нем пехотных частей, и содержащих не менее двух миллионов зарядных картузов.[136] Настояние императора французов было выполнено, и во многом благодаря этому у осажденных в Модлине в 1813 г. поляков не было недостатка в провизии. Новый же магазин был выстроен в крепости в 1835 г.[137] и, кроме сугубо военного назначения, играл важнейшую роль в ведущейся Россией внешней торговле с Европой – под охраной грозных крепостных орудий в Новогеоргиевске складировалось идущее затем на экспорт зерно.[138] Значение Новогеоргиевска в вывозе сельскохозяйственной продукции за рубеж было сравнимо с российскими портами на Балтийском море.[139]

В мирное время одной из важнейших задач для гарнизона крепости являлось обеспечение сохранности имущества, амуниции и боеприпасов на складах, угрозу для которых мог составить нелокализованный огонь. Противопожарная безопасность построек внутри крепости, жизней военнослужащих и гражданского населения Новогеоргиевска обеспечивалась командой пожарной охраны, насчитывавшей 14 экипажей на конной тяге – для сравнения, в Варшаве в это же время дежурство несли лишь 2 конно-бочечных обоза.[140] Возвращаясь к вопросу об уровне развития железнодорожных коммуникаций в районе Новогеоргиевска, следует сказать, что 28 июня 1893 г. в крепость были переведены команды от 1-й и 2-й рот 4-го батальона Барановичской железнодорожной бригады в общем составе 4 офицера и 226 нижних чинов. Менее чем за месяц они укладывают 4 версты широкой колеи, 4,5 версты метрового и 6,5 версты семидесятисантиметрового пути, выполнив для этого 3700 кубических саженей земляных работ и построив 11 искусственных сооружений, 3 временные станции с постройками и платформами.[141] В целом в 1890-е гг. внутри крепости была сооружена железная дорога протяженностью 26 верст[142], с узкой колеей (шириной в 70 сантиметров) и подвижным составом; общий объем земляных работ составил в среднем на версту около 777 кубических метров выемки и примерно 3885 кубических метров планировки.[143]

Не стоит упускать из внимания и аспект оснащенности Новогеоргиевска учреждениями отправления культа, то есть военными храмами, так как он играл одну из основных ролей в обеспечении высокого уровня боевого духа солдат гарнизона. К 1913 г. крепость содержала 4 военных церкви, вкупе с церквами передовых фортов Зегржа и Пултуска 7[144] – немалое число для города-крепости.

Таким образом, оснащенность Новогеоргиевска средствами обороны и боеспособность войск гарнизона непосредственно к началу войны следует признать достаточно высокими. Не случайно военный инженер К.И. Величко, в 1892-1893 гг. лично участвовавший в работе над долговременными укреплениями Новогеоргиевска[145], подчеркивал, что «крепость Новогеоргиевск не только не уступала, но технически была сильнее французской крепости Верден».[146] Однако соответствовало ли уровню цитадели ее командование?

Комендантом Новогеоргиевской крепости на момент начала кампании 1914 г. был генерал от кавалерии Н.П. Бобырь. Не удостоившись специального биографического исследования в отечественной науке, он ярко и даже карикатурно изображался романистами – увешавший китель реликвиями религиозный фанатик[147], одновременно с этим безрассудный поборник муштры, едва ли не потворствующий измене и разложению гарнизона «Пузырь»[148], посмешище для подчиненных. Факты относительно личности Бобыря говорят о том, что он был хорошо знаком с вверенным ему укрепленным районом и обязанностями, так как за свою карьеру успел побывать, в том числе и на командных должностях в крепостях Ковно и Осовец[149], но так же приобрести репутацию мздоимца.[150] Одновременно с этим Н.П. Бобырь был известен как востоковед[151] – в 1887 г. еще подполковником, находясь на должности штаб-офицера для особых поручений при командующем войсками Иркутского военного округа, он возглавил экспедицию по изучению Восточного Саяна.[152] Вместе с известными учеными – ботаником Прейном и геологом Ячевским – он предпринял непростое восхождение на высшую точку горного хребта – массив Мунку-Сардык. Бобырь активно занимался изучением природы Восточной Сибири[153]; усилиями возглавляемой ими экспедиции были собраны большая коллекция минералов и гербарий, включающий в себя более 700 видов растений, что произвело впечатление даже на заграничную науку.[154] «Полковник Бобырь устанавливал границу с Китаем»[155] – образно написал о его деятельности в указанный период русский военный дипломат генерал граф А.А. Игнатьев.

Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. генерал-майор Н.П. Бобырь занимал должность начальника штаба Сибирского военного округа, и в ноябре 1904 г. встречался в Омске с тогда генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии М.В. Алексеевым. О.Р. Айрапетов пишет о важности этого свидетельства личного знакомства Алексеева с человеком, коего он пошлет в 1915 г. оборонять Новогеоргиевск[156], однако указанная автором датировка неверна – Бобырь занимал должность коменданта крепости еще с 14 февраля 1907 г.

Способности Н.П. Бобыря, как организатора, ярко характеризует имевший место в самый разгар мобилизации и подготовки Восточно-Прусской операции эпизод с прошением на Высочайшее имя разрешить некой барышне сочетаться браком с подпоручиком Новогеоргиевской крепостной артиллерии Поповым, кое Бобырь вместо Главного штаба представил по команде и оно в итоге оказалось на столе самого главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта генерала Жилинского.[157]

Характеризуя коменданта Новогеоргиевска, как военного, А.И. Деникин называет его «неудачным последователем драгомировской показной науки» и приводит пример, когда Бобырь проверял исполнительность солдат приказаниями колоть начальствующих лиц и подчас едва удавалось избежать трагедии.[158] К тому же он вступил в войну на столь ответственном посту, не имея за плечами боевого опыта.

Не намного более браво характеризуются современниками и другие высшие чины командования Новогеоргиевска. К примеру, начальник штаба крепости (правда, занявший этот пост уже в мае 1915 года, незадолго до трагедии падения), командующий 6-м пехотным Либавским принца Фридриха-Леопольда Прусского полком Н.И. Глобачев еще в годы русско-японской войны «прославился» тем, что, будучи начальником штаба 54-й пехотной дивизии, не сумел организовать войска, рассыпавшие свои порядки в гаоляне, и даже справиться со своим конем, который унес седока в войсковой тыл. По воспоминаниям Б.М. Шапошникова, скандал дошел до верхов Генерального штаба.[159] Бывший начальником штаба крепости в течение 2-х лет накануне войны генерал-майор Н.Г. Филимонов на службе в Новогеоргиевске проявил себя, по мнению генерала-от-кавалерии Я.Г. Жилинского, с лучшей стороны[160], однако занятому в августе 1914 г. посту генерал-квартирмейстера 2-й русской армии вряд ли соответствовал.[161] А один из ключевых постов в Новогеоргиевске – начальника крепостной артиллерии – долгое время занимал определенный профессором А.А. Свечиным как «незадачливый бюрократ… равнодушный к солдату и к войне, незнакомый с пехотным делом»[162] генерал Карпов, ушедший впоследствии в отставку вследствие некоего щекотливого «хозяйственного» недоразумения.

Справедливости ради необходимо отметить положительную для всего укрепленного района роль, которую сыграл начальник инженеров Новогеоргиевска генерал-майор В.А. Гиршфельд, находившийся на этом посту с 17 января 1913 года. Некогда замещая должность начальника инженеров крепости Зегрж[163], он лучше многих представлял себе ее обороноспособность и тактическую роль в ряду прочих близлежащих крепостей. По получению высочайшего указания уничтожить верки Зегржа и Пултуска, полностью сознавая ответственность за свои действия, Гиршфельд сохранил их к началу войны, за что великий князь Николай Николаевич, раздосадованный неисполнением приказа, саркастически предлагал расстрелять его.[164]

Таково было состояние крепости Новогеоргиевск и ее командования к началу Первой мировой войны. «Тройной ряд стен крепости, широкие и глубокие рвы, высокие валы, уставленные огромными орудиями дают впечатление неприступности; для осады Новогеоргиевска неприятелю потребовалось бы не менее 200 т[ысяч] войска, тогда как для обороны ее достаточно 12 тыс[яч]»[165] – еще на пороге ХХ столетия сообщалось широкой публике в авторитетном энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона. Десятилетие спустя оборонительная мощь крепости возросла в разы, и суждения маститых военных специалистов о ней практически исключали сомнения в неприступности крупнейшей твердыни Старого света. Их истинность могла подтвердить или опровергнуть только война. С ее объявлением для мощнейшей крепости империи начался экзамен, ожидаемый ею десятилетиями.

 

 

 

 

 

Глава II.

 

НОВОГЕОРГИЕВСК С АВГУСТА 1914 ПО АВГУСТ 1915 гг.

 

Уже с первых дней войны Новогеоргиевск стал играть весьма важную роль в боевых действиях на западном театре – пока не как крепость, а как стратегически важный пункт базирования, отправки войск и снабжения передовой амуницией и боеприпасами.

По развертывании 2-й армии генерала Самсонова к 4 августа в Новогеоргиевске стояли 2-я дивизия XXIII армейского корпуса и I корпус с 1-й стрелковой бригадой.[166] Того же дня лейб-гвардии Московский, а 7 августа – лейб-гвардии Гренадерский полки маршировали в Новогеоргиевск[167], в районе крепости сосредотачивалась элита гвардейских войск РИА – лейб-гвардии 1-я артиллерийская бригада и Преображенский полк.[168] Один из его офицеров, С.А. Торнау описывает в своих мемуарах бивуак преображенцев у деревни Помехувек и всенощную службу 5 августа, в канун их полкового праздника, прошедшую «в самом великолепном Храме».[169] Уже на следующий день в Новогеоргиевск прибыл Лейб-Гвардии Семеновский полк[170], 7 августа выдвинувшийся походным маршем к Варшаве. Таким образом, Новогеоргиевск уже в самые первые дни войны стал играть весьма важную роль – пока лишь как важный железнодорожный узел и пункт базирования в процессе мобилизации. Факт обеспечения своевременной передислокации частей лейб-гвардии эту роль лишь усиливает. Здесь же следует сказать, что перемещения русских войск не были незамечены противником, который в первые же дни войны ввел в действие воздухоплавательные аппараты для ведения с них аэрофотосъемки русских позиций. Запечатлеть обстановку в районах Новогеоргиевска, Лодзи еще 9 августа удалось экипажу цеппелина Z-5 – запомним эту машину, в будущем она еще сыграет свою роль в судьбе Новогеоргиевска.[171]

Вскоре район левого берега Вислы к северу от реки Пилицы вместе с Варшавой и крепостью Новогеоргиевск был придан Северо-Западному фронту.[172] Существует мнение, что эта передача была произведена с целью принудить генерала Рузского к усилению правого крыла наступавших от Варшавы войск корпусами с Восточно-Прусского участка[173], что повлекло бы за собой ослабление фронта. Оно было недопустимо и в отношении крепостей Привислинского края; осознавая это, Ставка уже в первой директиве командующему Северо-Западным фронтом генералу-от-кавалерии Я.Г. Жилинскому сообщала: «2-ю пехотную дивизию, быть может, придется оставить в Новогеоргиевске… Обеспечение операции с ее левого фланга достигается… крепостью Новогеоргиевск».[174]

Решение, касающееся указанной дивизии, было принято Ставкой день спустя. В директиве командующему 2-ой армией А.В. Самсонову от 13 августа 1914 года допускалось ее использование для предстоящего наступления с оставлением, однако, гарнизону крепости 1-й стрелковой бригады и бригады пограничников.[175]

Однако уже 14 августа в докладе начальника штаба 2-ой армии генерал-майора П.И. Постовского второочередную 79-ю пехотную дивизию, образованную из кадров 44-й, предполагалось направить в гарнизон Новогеоргиевска (до ее прибытия в крепость в ней оставалась 2-я пехотная дивизия[176]), а 1-ю стрелковую бригаду соответственно двинуть вслед за XXIII корпусом. Так же совместно с дивизией генерала Кондратовича из этого корпуса еще 12 августа наступление на линию Алленштейн – Остероде начала ударная группа из XIII и XV корпусов; входящая в последний 3-я гвардейская дивизия выступила из Новогеоргиевска.[177] Наконец, вновь сформированный и отмобилизованный XXIII армейский корпус вошел в состав 2-й армии Самсонова, действовавшей с фронта Гродно – Осовец.[178]

Ротация гарнизонных войск в Новогеоргиевске между тем продолжалась. 25 августа штаб армии просил штаб фронта предоставить в его распоряжение второочередные части для занятия тыловых пунктов и охраны дорог. Крепость вновь оказалась временно лишена живой силы, способной оборонять ее в случае наступления противника. Эта угроза стала ощутимой после поражения 2-й армии в Восточной Пруссии. Не желая усугублять ее, Ставка в пункте № 2 своего предписания (а всего их в директиве было 5) от 31 августа 1914 года Жилинскому указывает «обеспечить крепость Новогеоргиевск необходимым гарнизоном».[179] Уместным будет сказать, что покинувшая цитадель 2-я пехотная дивизия (точнее, к концу августа – уже ее остатки) героически сражалась в Восточной Пруссии, калужцы и либавцы, овеянные вековой боевой славой, вершили ее у Ваплица, а вот командующий корпусом Кондратович с несколькими солдатами Эстляндского полка бросил свои войска, гибнущие под Найденбургом.

Таким образом, за месяц пехотные подразделения, несущие гарнизонную службу, в Новогеоргиевске сменились, по меньшей мере, трижды. Это объясняется условиями мобилизации. Будучи важным коммуникационным узлом привисленского района, Новогеоргиевск почти еженедельно принимал новые полки, планово следовавшие затем на запад. Не случайно крепость в августе-сентябре была приведена в боевую готовность в связи с развернувшимся процессом выселения жителей занятых войсками районов.[180]

Необходимо отметить, что в предмобилизационный период, а тем более при развертывании войск из штатов Новогеоргиевска в подразделения действующей армии стали активно переводиться офицеры. К примеру, за день начала войны штаб Новогеоргиевска лишился помощника старшего адъютанта капитана Витковского, единственного из числа штаб-офицеров при гарнизонах крепостей переведенного в Главное управление Генерального штаба[181] (ГУГШ). Так же Высочайшим приказом от 1 августа (ст. ст.) 1914 года поручики крепостной артиллерии Новогеоргиевска Грабовой и Нагаев в числе тридцати иных офицеров-артиллеристов были переведены в Главное артиллерийское управление с зачислением по полевой легкой артиллерии, а штабс-капитан военно-телеграфной роты П. Лютенсков – в 3-ю искровую роту.[182] Был переведен в армейскую пехоту и крепостной интендант Новогеоргиевска полковник Курако, однако в начале сентября он скончался (обстоятельства смерти неизвестны). Эти единичные примеры иллюстрируют тенденцию заимствования офицерских кадров из состава гарнизонов крепостей в начале кампании 1914 г., что, безусловно, повышало уровень профессионализма командования полевых частей, однако одновременно с тем негативно влияло на укомплектование крепостных штатов офицерскими чинами. Как известно, именно в 1914 году на полях сражений полегла большая часть кадрового офицерства, и впоследствии в войсках, и в крепостных гарнизонах, ситуация не изменится к лучшему. Однако служба в войсковых частях, непосредственно участвующих в боевых действиях, открывала и перспективы ускоренного карьерного роста. Возможно, в виде компенсации такой возможности крепостным офицерам Новогеоргиевска, оставленным в гарнизоне крепости, 14 сентября было произведено повышение их в чинах. Из поручиков в штабс-капитаны были произведены: Мельников (со старшинством с 15 декабря 1913 г.), Овчаренко, Милошевич, Володкин, Непорожный, Каплинский, Чернопятов, Яковлев и Фирлей-Канарский (с 24 марта 1914 г.); из подпоручиков в поручики – Вифлиемский, Балабан, Струков, Горский, Клейтман и Крейсон (со старшинством с 6 августа 1914 г.).[183]

Четырьмя днями позднее начальником штаба Новогеоргиевской крепости был назначен признанный специалист по вопросам крепостной войны генерал-майор А.Г. Елчанинов, а занимавший эту должность с 26 февраля 1914 года генерал-майор А.И. Нестеровский отчислен с назначением в резерв чинов при штабе Минского военного округа.[184]

В этот период времени Новогеоргиевску отводилась особо важная роль в действиях русских войск, участвующих в Варшавско-Ивангородской операции – он должен был стать базой для наступления в обход 9-й германской армии на фронте австрийских войск. Данный план, по признанию полковника германского Генштаба М. Гофмана, «был хорош».[185] Крепость по замыслу командующего Юго-Западным фронтом генерала Н.И. Иванова стала основой Принаревской группы войск, которую составляли 6-я кавалерийская дивизия генерала Роопа, 9 конных сотен пограничной стражи из числа находившихся в крепости, собственно гарнизон Новогеоргиевска (к 20 сентября общей численностью до двух дивизий) и XXVII АК генерала Баланина. Директивой Иванова группе, подчиненной коменданту Новогеоргиевска Бобырю, предписывалось удерживать район Зегрж – Новогеоргиевск – Яблонна, наблюдать на правом берегу р. Вислы к стороне Млава – Торна и обеспечить правый фланг от покушений противника по обоим берегам Нижней Вислы.[186] Тогда Верховное командование впервые встало перед дилеммой – эвакуировать Варшаву или же приложить усилия для ее обороны. Командующему Варшавским отрядом генералу П.Д. Ольховскому было предписано оставить столицу Царства Польского с подрывом мостов на Висле, дабы высвободившимися войсками усилить гарнизон Новогеоргиевска.[187] Несмотря на отмену этого указания, оно характеризует отводимую Новогеоргиевску стратегическую роль. В ходе операции в крепость были переведены шесть батальонов из V Сибирского АК.[188]

Исключительное значение укрепленному району Варшава – Новогеоргиевск – Зегрж придавалось при подготовке осенью и зимой 1914 года овладения Х армией Восточной Пруссии.[189] Создаваемая на его базе группировка войск должна была поддерживать вторжение и одновременно обезопасить привислинский район. После нанесения германцами удара по Х армии, ее отступление планировалось генералом Рузским на позиции именно Новогеоргиевска.

В декабре 1914 – январе 1915 гг. в Яблонну был передислоцирована Эскадра Воздушных Кораблей[190], в составе семи авиаотрядов. Место базирования было выбрано в первую очередь с учетом его безопасности, которую с севера обеспечивал Новогеоргиевск, гарнизон которого между тем извещен об этой передислокации не был. Вскоре «Ильи Муромцы» начали совершать боевые вылеты, бомбардируя германские позиции и производя аэрофотосъемку важных оборонительных объектов противника. Первоначально они попадали под обстрел крепостной артиллерии Новогеоргиевска, штаты которой приняли русские бомбардировщики за машины противника. Довольно скоро германцы в полной мере осознали угрозу, представляемую для их позиций русскими многомоторными самолетами, и стали предпринимать ответные вылеты с попытками обстрела авиабазы. В этой ситуации гарнизоном Новогеоргиевска Эскадре была оказана материальная поддержка – из крепости была получена батарея орудий, пригодных для стрельбы по воздушным целям, под командованием прапорщика Б.Н. Юрьева. Так же приказом начальника штаба 1-й армии для несения сторожевой службы в январе 1915 года в Новогеоргиевск была прикомандирована 2-я пешая сотня 8-й Граевской пограничной бригады. Тогда же Новогеоргиевский крепостной авиаотряд, наряду с Гродненским и Осовецким, получил гужевой обоз, а с марта того же года ему будет разрешено иметь еще и 4 автомобиля.[191]

Март 1915 года открыл армиям Северо-Западного фронта простор для маневра по обоим берегам Вислы, реализация которого могла быть обеспечена действиями нескольких армейских корпусов только с новогеоргиевских позиций.[192] Однако Верховным командованием в качестве первостепенной задачи был предпочтено преодоление Карпат. Ставка оказалась неспособной предвидеть тыловой прорыв в Горлице. Не выдержав удара, русские войска начали откатываться на всей протяженности фронта – началось Великое Отступление 1915 года, в условиях которого «Польский выступ», и в первую очередь – Новогеоргиевск – приобретал исключительное значение для всего западного порубежья. Необходимо осветить состояние артиллерийского парка крепости в течение обеих кампаний и непосредственно перед началом осады, как первостепенный фактор обороноспособности.

По этому вопросу в литературе имеются значительные расхождения. К примеру, цитата из фундаментального труда профессора А.И. Уткина: «…русские были убийственно привязаны к своим гигантским крепостям, таким как Новогеоргиевск, – настоящим артиллерийским музеям…».[193] Автор, соглашаясь с мнением по данному вопросу западного историка Н. Стоуна[194], упрекает командование фронта в игнорировании парка крепостных орудий при невыгодном для русской армии соотношении стволов полевой артиллерии, однако данную исследовательскую позицию следует признать не вполне верной. По выражению выдающегося военного деятеля и ученого Генерального штаба генерал-лейтенанта А.Е. Снесарева, «война… пустила в ход все то старое, что уже считалось непригодным: сняла с крепостных платформ застарелые орудия»[195], что подтверждает сам факт реквизиций. Рассмотрим и другие свидетельства этого применительно к Новогеоргиевску.

Выше указывались фамилии поручиков Грабового и Нагаева, переведенных в полевую артиллерию, однако это все же пример заимствования из состава крепостного гарнизона не орудий, а обслуживающих их офицерских кадров. Позднее, по свидетельству В.И. Гурко, в боях в районе Воли Шидловской в январе 1915 году ему была оказана поддержка четырьмя 6-дюймовыми крепостными орудиями для разрушения каменных строений, в которых укрывались германские войска.[196]

Великий князь Андрей Владимирович, прибывший тогда же на позицию, отметил в своем дневнике, что командир артиллерийского взвода, очень расторопный, давал отличные ответы на задаваемые вопросы, обнаружив высокий уровень подготовки расчета, а затем отрапортовался с гордостью: «Я – крепостник, Ваше Императорское Высочество!».[197] Руководитель боевой подготовки личного состава расчетов тяжелой артиллерии Северо-Западного фронта А.А. Шихлинский пишет в своей книге мемуаров: «… генерал Рузский командировал меня в Новогеоргиевскую крепость с приказанием отобрать там орудия, которые можно было бы вывезти в поле в виде тяжелой артиллерии. Я там нашел уже 2 дивизиона, организованные из 6-дюймовых гаубиц современного типа, и оба дивизиона вывел оттуда со всем личным составом. Они были отправлены на фронт. Кроме того, из Новогеоргиевской крепостной артиллерии я взял несколько орудий калибра 4,2 дюйма (они у нас называются 42-линейными), образца 1877 года, к ним приспособил угломеры и вывез их на левый фланг той же 2-й армии…».[198]

Подобная мера, предпринятая командованием фронта, была неудивительной в свете недавних, декабрьских боев 1914 года, когда потери в 1-й и 2-й армиях убитыми и ранеными исчислялись сотнями тысяч, а их командование, как справедливо отмечает А.А. Керсновский, проявило косность, не пожелав использовать предложенную многочисленную тяжелую артиллерию Новогеоргиевска.[199]

В это же самое время по решению штаба Верховного Главнокомандующего начинается формирование трех осадных артиллерийских бригад, базами для которых должны будут стать крепости Ковно, Брест-Литовск и Новогеоргиевск. При этом из штатов Новогеоргиевска, Ивангорода и Варшавы планировалось заимствовать 12 203-миллиметровых, 35 152-миллиметровых пушек в 200 пудов, 68 6-миллиметровых в 120 пудов, 80 107-миллиметровых орудий образца 1877 г. и 64 гаубицы калибра 152 мм образца 1909 года.[200] Ослабление артиллерийского парка Новогеоргиевска слабо компенсировалось отправкой в район крепости двух 10-дюймовых пушек и четырех 152-миллиметровых пушек Канэ.

Писатель В.Е. Шамбаров сообщал, что Новогеоргиевск «действительно имел около 300 орудий и значительный запас снарядов», но их нельзя было отдать армии, так как на фортах стояли стационарные морские орудия других калибров. Но, несмотря на то, что хотя генерал-квартирмейстер Ставки Ю. Данилов и телеграфировал 14 октября начальнику штаба Северо-Западного фронта: «… имеется в виду снабдить Ковно, Гродно и Новогеоргиевск 10-дм. (254-мм) береговыми пушками по две на каждую крепость…»[201], основным типом крепостных орудий, установленных в новогеоргиевской цитадели, они, конечно же, не были.

Сводные данные по артиллерийскому вооружению крепостей западного порубежья России на начало 1915 г. приводит в одной из своих книг писатель А.Б. Широкорад.[202]

 

 

Орудия

Новогеоргиевск

Брест-Литовск

Ивангород

Осовец

Гродно

              Пушки

8-дм (203-мм)

облегченная

33

–

–

–

–

8-дм (203-мм)

легкая

26

–

–

–

–

6-дм в 200 п.

36

20

8

8

24

6-дм в 190 п.

74

60

8

–

–

6-дм в 120 п.

249

157

16

41

95

42-лин.

образца 1910 г.

–

16

–

10

24

42-лин.

образца 1877 г.

125

100

36

25

12

батарейные

–

9

16

–

54

легкие

641

488

56

92

–

3-дм образца 1900 г.

142

16

–

23

53

3-дм

противоштурмовые

40

40

–

48

–

57-мм

Норденфельда

197

102

–

34

23

 Гаубицы

6-дм

56

48

28

17

–

48-лин.

12

12

–

16

–

 Мортиры

8-дм легкие

34

–

–

–

–

8-дм

образца 1877 г.

10

9

–

–

–

6-дм

образца 1877 г.

79

8

–

–

–

1/2-пуд. гладкие

60

40

20

20

–

 

Не будучи профессиональным историком, этот автор вызывает своими сочинениями противоречивые отклики специалистов – одни из них высоко оценивают его книги[203], другие указывают на массу грубых ошибок в произведениях Широкорада[204], тем не менее, признавая его осведомленность в армалогии.[205] Однако публикации данного автора по истории артиллерии – интересующего нас в данном случае аспекта – ценны как минимум шириной освещения этой проблематики и объемом содержащихся в них сведений, а от ошибок в частностях не застрахован и самый добросовестный исследователь.

Таким образом, даже ослабленный в своей огневой мощи, Новогеоргиевск несомненно продолжал представлять собой сильную базу, однако успешной организацией отпора противнику переломить ситуацию отката русских войск на всех фронтах он объективно был вряд ли способен, равно как и весь ряд крепостей на западной границе. Посему, дабы сохранить гарнизонные войска и материальную часть, Верховным командованием было принято разумное решение эвакуировать большинство крепостных форпостов, за исключением Ковно, Брест-Литовска и Новогеоргиевска – им была определена задача стоять до конца.[206]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

 

В отечественной военно-исторической науке сложилось мнение, отводящее преимущественно генералу М.В. Алексееву принятие решения об обороне Новогеоргиевска, оказавшееся фатальной ошибкой. Единодушны в осуждении тактического просчета командующего армиями Северо-Западного фронта были как советские, так и эмигрантские исследователи; «К сожалению, у генерала Алексеева не хватило силы духа…» – писал А.А. Керсновский, по выражению же профессора Величко «главкозап решал этот вопрос таксебе».[207] В современной прессе можно встретить более чем странную версию о потакании Алексеева мнению «общественности» в принятии решения о защите крепости.[208]

Почву для этой точки зрения во многом дали воспоминания 2-го обер-квартирмейстера Генерального штаба генерала В. Борисова, в которых описывалось, как он, удрученный опытом падения цитаделей в Бельгии в начале войны и сведущий в фортификации военный, сильно спорил с Алексеевым, настаивая на эвакуации Новогеоргиевска. Со слов Борисова, командующий фронтом ответил: «Я не могу взять на себя ответственность бросить крепость, над которой в мирное время так много работали».[209] Это свидетельство бывшего доверенного генерала Алексеева по стратегическим вопросам публиковалось и в советской военно-исторической печати[210], поэтому популярность обозначенной им точки зрения неудивительна. Однако в свете новых, ранее неизвестных, либо малоизученных отечественными учеными документальных свидетельств вопрос о виновности Алексеева  заслуживает пересмотра.

К примеру, Аргентинский архив генерала М.В. Алексеева содержит информацию о совещании Ставки, состоявшемся 5 июля в Седлеце. На нем командующему фронтом, наряду с предоставляемой свободой действий, дозволялось сократить оборонительные позиции, отказавшись от обороны Вислы и позиций на Нареве. Данное решение стратегически оправдывало себя и полностью бы отвечало бы обстановке на фронте, если бы не нюанс, касающийся Новогеоргиевска. «… Разрешено было Иван-город не считать крепостью, но в просьбе Алексеева принять такое же решение относительно Новогеоргиевска, чтобы не запирать там гарнизона, Ставкой было отказано»[211] – сообщает составительница архива В.М. Алексеева-Борель.

Окончательное решение было алогичным – в оставляемом силами РИА привисленском районе мощнейшая крепость обрекалась на взятие ее врагом, сколь не были бы сильны ее укрепления. Указание о Новогеоргиевске никак не вытекало из указанного плана действий по отводу войск и соответственно – противоречило расчетам генерала Алексеева, организовывавшего этот отвод.

Приведенные сведения подтверждаются свидетельствами генерала Ф.Ф. Палицына, пребывавшего в распоряжении главнокомандующего войсками Северо-Западного фронта; он подчеркивает, что Алексеев осознавал удручающее положение крепостей фронта: «Его опасения и расчеты справедливы, ибо для гарнизонов Новогеоргиевска, Ковно, Гродно и даже Бреста придется выделить огромное число дивизий». Наконец, он высказывает главную мысль командующего: «активно действовать мы не в силах, и поэтому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда».[212] Комментируя эти сведения, Н.Н. Головин писал: «Воспоминания генерала Палицына… обрисовывают переживания нашего Главного Командования летом 1915 г. более глубоко, нежели ген. Борисов»[213], и у нас нет оснований подвергать эту авторитетную точку зрения сомнению.

Таким образом, план Алексеева сомнений не вызывает – видя своей основной целью сохранения боеспособных войск, он не сомневался в необходимости оставления приграничных цитаделей, так как их оборона оказалась бы необоснованной жертвой сотен тысяч солдат. Добиваясь одобрения своих решений, генерал преодолевал несогласие как комендантов крепостей (лично отдавая приказ об отводе гарнизонных войск, например, коменданту Ивангорода фон Шварцу), так и Ставки, которая все же предоставила Алексееву в известной степени мнимую свободу действий, но в которой «питали надежду, что крепость Новогеоргиевск, имевшая большой гарнизон, задержит наступление противника…».[214] В ситуации с Новогеоргиевском общее мнение военного совещания командующему преодолеть не удалось, и это решение, в котором десятилетиями обвиняли непосредственно генерала Алексеева, оказалось роковым для крепости.

Чем же было обусловлено столь единодушное заблуждение Ставки на совещании в Седлеце? Алексеева-Борель указывает, что на нем присутствовал великий князь Николай Николаевич. Возможно, роковую роль сыграла его убежденность в необходимости обороны?[215] Ведь лишь слово Верховного главнокомандующего могло быть весомее мнения главнокомандующего войсками фронта, а вмешиваться в компетенцию разноуровневых командных структур Николаю Николаевичу было свойственно еще с его председательствования в Совете Государственной обороны.

В любом случае, указание об обороне Новогеоргиевска генерал Алексеев обойти был бессилен, однако и в этой ситуации он не сомневался в своей правоте и даже приступил было к подготовительной стадии эвакуации – сбору сведений о состоянии железнодорожных коммуникаций в районе Новогеоргиевска.[216] Генерал Ф.Ф. Палицын свидетельствует, что 24 июня (ст. ст.), то есть 2 дня спустя после того, как Ставка наложила вето на оставление Новогеоргиевска, Алексеев посылал его к коменданту Бобырю, «чтобы разобраться, можно ли оттуда вывезти все ценное».[217]

Сложнейшая ситуация с транспортной сетью обнаружила бесперспективность этих намерений, как вспоминал Ф.Ф. Палицын, «по состоянию железных дорог вывезти оттуда имущество быстро нельзя было». Данный факт так же снимает с генерала М.В. Алексеева часть вины в участи Новогеоргиевска – даже в случае одобрения его решения Ставкой, сиюминутно разрешить транспортный кризис он был бессилен.

Необходимо отметить, что истинная позиция Алексеева в вопросе об эвакуации войск все же была известна советским специалистам, а некоторыми из них даже разделялась, правда, несколько видоизмененным образом: «вопрос об эвакуации крепости… Алексеев ставил, но ставка рассчитала, что она не может дать нужных 1.000 поездов, и предпочла эвакуацию Варшавы».[218]

Однако одним лишь скверным состоянием новогеоргиевского железнодорожного узла объяснять невозможность вывода войск из крепости будет не вполне верно. Оно не исчерпывало комплекса проблем, осложняющих эвакуацию. Не могли не отразиться они и на Новогеоргиевске, даже в том случае, если бы обеспечение транспортной связи с ним было бы идеальным.

Вывод войск, организуемый Алексеевым, был осложнен, во-первых, начавшимся практически одновременно интернированием населения западных губерний, оставляемых врагу. В августе 1914 года этот процесс приобрел гораздо меньший размах – было выселено еврейское население Яновца Радомской губернии, чуть позже – Мышенца Ломжинской и Новой Александрии Люблинской губерний. По этой причине Новогеоргиевск был приведен в боевую готовность, о чем упоминалось ранее. Ближе к концу года интернирование стало набирать обороты – евреи были выселены из местечек Пясечна, Гродзиска и Скерневиц Варшавской губернии; большинство беженцев устремилось в Варшаву, где их со временем скопилось до 80 тысяч человек.[219] И все же масштабы же выселения летом следующего, 1915 года, превосходили упомянутые мероприятия – они прослеживаются на примере вывозимого на восток империи еврейского населения прифронтовой полосы – из одной лишь Курляндской губернии предполагалось интернировать до 300 тысяч евреев[220], при этом в срочнейшем порядке. Так же 26 июня началось выселение колонистов – германских подданных; им главный начальник снабжений армий Северо-Западного фронта генерал-от-инфантерии Н.А. Данилов предоставлял лишь пятидневный срок на добровольный отъезд, по истечению которого должна была последовать отправка по этапу.[221] Вероятно, подобное условие было поставлено во избежание нарастания вала ходатайств об отсрочке от еврейского населения края – схожим образом действовал, например, гродненский губернатор.[222]

Решение о депортациях объяснялось борьбой с возможными случаями шпионажа, пособничества неприятелю и прямого предательства, а результатом стал выход перемещения беженских масс из-под контроля властей, резкое затруднение деятельности транспорта. Еще в октябре 1914 г. германские войска, отходившие из левобережной Польши, широко применяли заграждения от преследования, выражавшиеся в порче всех железнодорожных путей, мостов и переправ.[223] Менее чем год спустя тяжелейшее отступление уже русских войск из западных губерний сильно осложнилось эвакуацией их населения. Если к концу июня передислокация войск по железной дороге затруднялась из-за отправки эвакуируемого имущества по настоятельному требованию «некоторых начальствующих лиц»[224], и проблема еще не приобрела размаха, то к осени лишь за месяц беженцами было захвачено 115 тысяч товарных вагонов; «русские и еврейские беженцы, как саранча двигаются на восток, неся с собою панику, горе, нищету и болезни»[225] – эмоционально, но, по сути верно, вспоминал те события начальник императорской дворцовой охраны генерал-майор Отдельного корпуса жандармов А.И. Спиридович; поток беженцев, умиравших в пути от истощения, серьезно осложнил уже наметившийся продовольственный кризис в Петрограде.[226]

Как сообщалось в одном из сотен прошений еврейских общин, выселенных из Польши и Прибалтики: «Старики и дети, роженицы и больные тянутся вереницей в темных вагонах, на подводах и пешком, голодные, полунагие, вынужденные в один день бросить все свое достояние... Этой участи не избежали даже жены и дети воинов-евреев, проливающих свою кровь за честь и славу России, а равно и сами воины-евреи, отпущенные домой вследствие полученных ран»; антисемитские настроения в определенных слоях российского общества при этом только разгорались с небывалой силой.[227]

В декабре 1915 года генерал Алексеев в телеграммах главнокомандующим армиями признал: «Производившееся в августе и сентябре выселение мирного населения и последовавшая затем перевозка его в глубь империи совершенно расстроила железнодорожный транспорт…».[228] Сеть коммуникаций действительно функционировала на пределе возможностей, и никто не мог гарантировать, что ее не поразит транспортный коллапс. В этом случае всю западную группировку войск РИА ждала катастрофа. Могла ли спровоцировать ее передислокация целого армейского корпуса, обеспечивавшего гарнизонную оборону Новогеоргиевска? Исключать вероятности подобной ситуации нельзя, и это наверняка сознавали в Ставке. Однако там забыли о главном, сказанном еще в прошлом столетии: «В современных маневренных крепостях успешная артиллерийская борьба, а вместе и упорная оборона без посредства целой сети железных дорог – невозможна».[229]

Необходимо отметить, что наряду с общим кризисом коммуникаций мероприятия по интернированию еврейского населения негативно сказались непосредственно на Новогеоргиевске, точнее – его гарнизоне, о чем будет подробнее сказано ниже.

Одновременно со столь масштабными эвакуационными мероприятиями сильно осложнить предполагаемый вывод войск из Новогеоргиевска, и, возможно даже, поставить его под угрозу срыва могло и состояние надводных коммуникаций. Это предположение имеет под собой реальные основания – в ходе Лодзинской операции, в ноябре 1914 года, отсутствие мостов на Висле ниже Новогеоргиевска не позволяло оперативно перебросить в район активизации боевых действий корпуса 1-й армии, тем самым создавалась угроза тылу 2-й.[230] Генерал Ренненкампф лично неоднократно ездил к коменданту Бобырю с требованием наладить переправы, однако штаб фронта категорически отказывал ему в этом.[231] Меры были приняты с серьезным запозданием и лишь после того, как Ренненкампф потребовал присылки инженерных частей и материала для ведения мостостроительных работ, превысив свои полномочия.

Как указывалось выше, по плану Сухомлинова роль Новогеоргиевска сводилась главным образом к охране переправ на Нареве и Висле, однако в ключевой момент операции воспользоваться ими оказывалось затруднительно – в частности, мосты в районе Новогеоргиевска были удалены от района боевых столкновений, остальные же оказывались под угрозой захвата противником.[232] На первом этапе разворачивания военных действий на западном театре и в период мобилизации переправы через Вислу и Нарев были немногочисленными – всего один для колесного движения (пусть и с возможностью приспособления для прокладки железнодорожных путей), железнодорожный мост через Нарев и 2 понтонных моста через Вислу – у Плоцка и Влоцлавска, причем оба они подлежали разрушению уже в первые дни мобилизации.[233] Позже, в период Варшавско-Ивангородской операции командование Северо-Западного фронта указывало на недостаточность переправ у Варшавы и Новогеоргиевска и желательность «устроить еще мост у Яблонны».[234] С учетом произведенной отступающим в октябре противником тотальной порчи мостов и переправ, к началу кампании 1915 года были скорее закономерными ситуации, подобные описываемой в воспоминаниях штабс-капитана 13-го Лейб-Гренадерского царя Михаила Федоровича полка К. Попова, когда его полку пришлось несколько часов ожидать разрешения на проход по новогеоргиевскому мосту; «для меня это было совсем непонятно» – справедливо сетовал офицер.[235] Летом 1915 года никто из командования фронта не мог утверждать, что подобная ситуация, могущая стать роковой, не повторится, если учесть перегруженность железнодорожных коммуникаций и общий транспортный хаос. В начале июля командующим войсками 2-й армии генералом от инфантерии Смирновым была предпринята попытка улучшить положение с переправами на Висле посредством назначения начальников мостов из числа офицеров саперных батальонов армейских корпусов, с подчинением им караульных частей, подрывных команд и команд технического контроля.[236] К сожалению, как и в случае со вспышкой шпиономании в войсках, эта мера оказалась запоздалой и достижению искомых результатов вряд ли способствовала бы.

Данные примеры, приведенные на уровне предположений, дополнительно иллюстрируют преувеличенность обвинений современников и потомков в адрес главнокомандующего войсками Северо-Западного фронта генерала М.В. Алексеева. Вменяемые ему в вину решения, сыгравшие в развитии кампании 1915 года и ходе всей войны трагическую роль, а в первую очередь – об обороне Новогеоргиевска – были порождены скорее комплексом причин – безынициативностью командного аппарата в целом, запущенным состоянием железных дорог в районе, за что в первую очередь нести историческую ответственность должны были бы те самые «некоторые начальствующие лица» из Управления военных сообщений и иных ведомственных структур.

Так же как и за решение об обороне Новогеоргиевска, военные историки продолжают критиковать Алексеева за смену гарнизонных войск непосредственно перед началом осады. Вынужденная оборона Новогеоргиевска велась частями с весьма низкой боеспособностью, в то время как полностью укомплектованный XXVII АК был выведен из крепости. Соответственно действия новых гарнизонных войск были заведомо обречены на неудачу. Примерно такова общепринятая версия событий, практически неизменно повторяемая историками в течение десятилетий. Однако подобная, весьма упрощенная концепция нуждается в конкретизации и более подробном рассмотрении.

Действительно, обеспечивающий оборону укрепленного района XXIIV АК был в спешном порядке выведен в тыл, однако оставить крепость без гарнизона даже в столь сложных условиях было недопустимо. Один из наиболее известных бытописателей военной поры – генерал А.А. Брусилов – вспоминал: «в состав гарнизона была послана… одна второочередная дивизия. В ней оставалось всего 800 человек; начальником дивизии… назначен был генерал-лейтенант де Витт. К нему подвезли для пополнения, насколько мне помнится, около 6000 ратников ополчения, а для пополнения офицерского состава – свыше 100 только что произведенных прапорщиков».[237]

XXVII АК был заменен сформированными на базе ополчения 114-й и 119-й пехотными дивизиями, а также 58-й и 63-й, переданными из состава Юго-Западного фронта. Боеспособность ополченческих частей вряд ли можно счесть высокой – их личный состав комплектовался из мужчин приближавшегося к пожилому возраста, либо из не отбывших до начала войны 3-хлетней действительной службы в армии, будучи освобожденными от нее по тем или иным обстоятельствам. Регулярные же войска 58-й и 63-й дивизий в ходе военных действий показывали себя с лучшей стороны.[238] К сожалению, к лету 1915 года их численный состав был неполным, равно как и дивизий ополчения, участвовавших в боях, и соответственно понесших потери незадолго до передислокации в Новогеоргиевск.[239] В целом, следует согласиться с тезисом большинства современников и исследователей, что оборона Новогеоргиевска силами новоприбывших в крепость частей вряд ли могла быть организована успешно – характеристика оных, как «блестящего гарнизона»[240], данная С. Андоленко, идеалистична. Во главе многих рот в полках 58-й пехотной дивизии находились прапорщики, всего-навсего четырьмя месяцами ранее закончившие школы.[241] Как писал из Новогеоргиевска накануне осады командир батальона 455-го Помеховского полка 114-й пехотной дивизии полковник В.В. Григоров: «Нас только что ввели в крепость… и мне ничего непонятно. Мы почти не знаем крепости, не пристрелялись».[242] Усугубил ситуацию вывод в начале июля из состава гарнизона 10-й Рыпинской бригады ОКПС, направленной в Ковно[243], тогда как Новогеоргиевск ее чинам был с 1914 года прекрасно известен и мог при угрозе получить в лице пограничников существенную помощь. Здесь следует сказать, что приказом Верховного главнокомандующего от 11 мая 1915 г. № 373 из составлявших бригаду конных сотен были сформированы четыре шестисотенных полка, с присвоением им наименований 9-го Ломжинского, 10-го Рыпинского, 12-го Калишского и 17-го Томашовского конных полков Пограничной Стражи.

Керсновский, говоря о замене гарнизонных войск Новогеоргиевска, признает, что они были обречены на гибель, однако следом критикует Алексеева за эти действия.[244] Было бы тактическим оправданным оставление действительно укомплектованного и боеспособного XXVII АК в крепости, т.е. обречение его на гибель с одновременным хаотическим отводом войск ополчения в тыл? Вопрос остается риторическим.

Так же почти традиционным в историографии стало «размещение» войск XXVII АК в районе Новогеоргиевска, якобы изученного к лету 1915 года солдатами до мельчайших подробностей, тогда как новоприбывшие части были с местностью напротив совершенно незнакомы. Соглашаясь с последним тезисом, следует признать первый не вполне объективным. Армейский корпус под командованием генерала Баланина активно участвовал в операциях фронта в ходе обеих кампаний. В конце августа 1914 года он был отправлен под Вильно для формирования 2-й армии Смирнова для парирования атак Гинденбурга. В сентябре корпус переформировывался в составе 77-й и 79-й пехотных дивизий, обеспечивая прикрытие Варшавы; в период Варшавско-Ивангородской операции он составлял гарнизон Варшавы (а отнюдь не Новогеоргиевска), занимая форты ее старой крепости. В Сероцк и Зегрж – новогеоргиевские аванпосты – были выдвинуты лишь корпусные авангарды, непосредственно же находившиеся к середине октября в крепости части были выведены из нее приказом П.К. Ренненкампфа для действий на левом фланге германских войск.[245]

С начала кампании 1915 года XXVII АК перебрасывался к Ломже на подкрепление потесненной германскими войсками 57-й дивизии, а когда эта угроза оказалась мнимой, корпус, по образному выражению Керсновского, был раздерган – войска отправлялись на оборону Прасныша и Осовца.[246] С середины февраля по начало марта XXVII АК выполнял одну из основных ролей в проведении Праснышской операции. В составе 1-й армии генерала Литвинова он на первом этапе операции сдерживал натиск германских сил, после – содействовал наступлению XIX армейского и I конного корпусов на второстепенных направлениях, обеспечивая успех на левом фланге буквально до последнего момента.[247]

Даже эти схематичные сведения дают понять, что составляющие XXVII армейский корпус Баланина войска до момента начала осады Новогеоргиевска меньшее количество времени провели в несении непосредственно гарнизонной службы. Они неоднократно изымались из состава гарнизона вплоть до лета 1915 года; лишь в начале июля генерал Ф.Ф. Палицын записал в дневнике: «Сегодня дан приказ XXVII корпусу войти в состав гарнизона».[248] Сохранение его в крепости ввиду необходимости полевых войск на фронте было признано Алексеевым нежелательным, и до передислокации в Новогеоргиевск указанных выше дивизий второй и третьей очереди он предлагал заменить XXVII АК, однако этому воспротивился комендант Бобырь. Тем не менее, объективных причин подвергать сомнению свидетельство авторитетного генерала Ю.Н. Данилова о том, что постоянного пехотного гарнизона крепость не имела, да по условиям войны и не могла иметь[249], у нас нет.

Данные рассуждения важны лишь с учетом боеспособности как войск гарнизона, так и всего укрепленного района в целом, в первую очередь – уровня их боевого духа. Именно моральное состояние солдат, наряду с обеспечением их материальной частью, в конечном итоге является залогом успеха или неудачи их действий. Применимо к Новогеоргиевску следует признать, что данному аспекту боеготовности должного внимания командованием не уделялось и вследствие целого комплекса причин боевой дух войск лишь снижался.

Как уже говорилось выше, в чрезвычайных условиях отступления было предпринято масштабное интернирование еврейского населения из привисленского района. Крайне отрицательно оно сказалось не только на состоянии коммуникаций, но и на моральном состоянии войск гарнизона, их боевого духа.

Распространение слухов о бессчетных изменах евреев, их пособничестве немцам, вкупе с преувеличенными представлениями о приближающихся силах противника подрывало боевой дух солдат. Очевидец этих событий припоминает, что отбытие из Нового Двора семейства, содержащего кожевенную лавку, часто посещаемую солдатами, было расценено ими однозначно: «Шпионы, ясное дело».[250]

Шпиономания, обусловленная явными юдофобскими настроениями, обострилась непосредственно в условиях угрозы крепости со стороны германских сил, однако подогревалась она в течение… столетия, на что косвенно указывает, например, одно из писем Ф. Глинки.[251] Конечно же, укрепленный район неизменно интересовал германскую разведку, особенно в период его модернизации.[252] С 1913 г. над его территорией были запрещены перелеты иностранных воздухоплавателей[253], но сохранялась угроза со стороны наземной разведки. В книге начальника разведывательного отдела Варшавского военного округа Н.С. Батюшина описывается эпизод ареста унтер-офицером новогеоргиевской жандармской команды подозрительного человека, гулявшего близ крепостных фортов с записной книжкой в руках, и оказавшегося капитаном германского Генерального штаба.[254]

Однако росту шовинизма в войсковой среде в ряде случаев способствовало само Военное министерство. К примеру, за период нахождения на посту военного министра П.С. Ванновского – с 1881 по 1898 гг. – был составлен перечень должностей, на которые не допускались евреи и поляки[255], весьма громоздкий и переполненный разного рода оговорками. В 1910 г. Н.Н. Янушкевич выдвигал предложение изъять евреев из состава вооруженных сил[256], что, по его мнению, было «возможно лишь при условии совершенного удаления евреев из пределов родины или путем возложения на них денежного налога». Столь радикальные меры обосновывались данными о большом недоборе в армию евреев-новобранцев в 1901-1908 гг. и о значительном количестве евреев-солдат, сдавшихся в плен во время русско-японской войны 1904-1905 гг., однако были признаны трудновыполнимыми и не получили хода. Янушкевич, между тем, не оставил своих призывов даже с началом войны.

С осени штабом Северо-Западного фронта проводились мероприятия по привлечению населения Привислинского края к сбору информации о противнике – с этой целью еще в период мобилизации при содействии штаба стала выпускаться газета на польском языке, освещающая обстановку на фронте в нужном для РИА ключе. Так же в уезды рассылались воззвания на 2-х языках к местному населению о необходимости придти на помощь русским войскам, в том числе и осведомляя их командование о действиях германских сил.[257] Однако одновременно с этим преследование соглядатаев непосредственно в Новогеоргиевске приобретало все более гротескные и, как правило, антисемитские по духу формы, причем подчас причиной тому были не вполне оправданные действия самого командования.

Приказ войскам укрепленного района, крепость Новогеоргиевск, от 27 ноября 1914 года, подписанный Бобырем, гласил: «…при занятии населенных пунктов брать от еврейского населения заложников, предупреждая, что в случае изменнической деятельности какого-либо из местных жителей заложники будут казнены»[258] (и это при том, что евреи составляли более половины населения Новогеоргиевска и его окрестностей[259] – Новый Двор вообще был населен практически исключительно ими).[260] К слову сказать, нацменьшинства и в крепостных частях Привислинского края составляли до четверти личного состава.[261] Позднее, в мае 1915 г., видимо, не удовлетворившись результатами локального проведения такой политики, Ставка отдала предписание практиковать взятие в заложники евреев на всем фронте; к счастью, практиковавшаяся в Гродненской губернии политика запрета на распространение корреспонденции и прессы на иврите[262] столь широкого распространения не получила.

Армейская контрразведка так же действовала в духе общей политики военных властей, считая евреев «ненадежным элементом» — на них с необычайной легкостью, на основе самых незначительных подозрений заводилось большое количество дел, немалой части обвиняемых по которым грозила высылка.[263] Конечно же, имеются зафиксированные случаи задержания евреев из числа гражданских лиц «с возмутительными листками», как, например, в канун 1915 г. в Зегрже.[264] Однако реакция со стороны военной администрации на подобные инциденты приобретала подчас гротескные формы. Одновременно с этим, по свидетельству современников, практически отсутствовали ограничения на пребывание в крепости гражданских лиц, например, солдатских матерей, сроком до нескольких недель[265]. Непонятны, в этой связи, причины отсутствия Новогеоргиевска в перечне крепостей и населенных пунктов, въезд в которые в целях борьбы с лазутчиками воспрещался всем лицам, не имеющим особого удостоверения об отсутствии препятствий к тому от соответствующего штаба округа на театре военных действий или штаба внутреннего округа – практически все прочие цитадели Передового театра были включены в этот список.[266] Подобная непоследовательность в решениях командования крепости, а так же и Ставки, никак не могла способствовать успешности предпринимаемых им мер. В силу, в том числе и этого немудрено, что в 1918 г. в Модлине стремительно установил свое влияние бунд.[267]

Не следует обходить вниманием и несколько более ранний эпизод – явка с повинной в окружную Петроградскую контрразведку вернувшегося из плена подпоручика 25-го Низовского полка Я.П. Колаковского, назвавшегося германским шпионом. Его сомнительные показания стали исходной точкой пресловутого «дела Мясоедова», но поначалу одно из главных мест в них занимало якобы имевшее место поручение германского Генерального штаба убедить коменданта крепости Новогеоргиевск сдать ее за 1 миллион рублей.[268] Исследовавший данный вопрос советский историк К.Ф. Шацилло отказывал показаниям Колаковского в доверии[269], однако нам следует ясно представлять себе нанесенный ими вред – шпиономания, сотворенный ею образ повисшего над Новогеоргиевском дамоклова меча измены заразили Верховное командование. Само собой, и в обществе и на фронте ситуация в дальнейшем менялась лишь к худшему. В результате еще в конце 1914 года уже по всей империи в конвертах житейской переписки кочевали слухи о готовности коменданта Новогеоргиевска сдать крепость неприятелю, и пресечь измену удавалось будто бы лишь Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, примчавшемуся в крепость и собственноручно прикончившему Бобыря.[270] Даже в среде военных, судя по переписке добровольно вступившего в авиационный отряд и ушедшего на фронт математика А.А. Фридмана, мнение о неизбежности падения Новогеоргиевска стало бытовать еще в мае.[271]

Командованием, представителями власти, в том числе и духовной, делались попытки амортизировать воздействие шпиономании на сознание фронтовиков – протопресвитер РИА Шавельский в том числе и летом 1915 года объезжал крепости западного порубежья, окормляя «христолюбивое воинство», был и в Новогеоргиевске.[272] Об оснащенности церковных штатов крепости выше уже говорилось, однако следует признать, что даже самые истовые молитвы не давали должного эффекта, так как обстановка осложнялась с каждым днем. Показателен в этой связи приказ Верховного Главнокомандующего от 26 июня 1915 г. о недопущении распространения в армии слухов о предательстве лиц, носящих нерусскую фамилию, оказавшийся сколь запоздалым, столь и абсурдным на фоне прежних постановлений и депортационных мер.

Особенно серьезный урон моральному состоянию гарнизона нанесла гибель начальника инженеров крепости полковника Короткевича-Ночевного, убитого 17 июля во время инспекционной осмотра передовых позиций.[273] В поездке его сопровождали начальник инженеров Северного отдела крепости полковник Худзинский (убит), инженер вымысловского сектора того же отдела Коршун (ранен) и его помощник – саперный офицер (пленен вместе с водителем автомобиля). «Солдатский вестник» преобразил этот трагический инцидент в добровольный переход с массой важнейшей документации на сторону противника начальника обороны южного отдела крепости генерал-майора А.К. Кренке, в поездке вовсе не участвовавшего.

Однако у этих слухов была достоверная основа, так как немцами был захвачен портфель Короткевича, генеральный план укреплений Новогеоргиевска с обозначением мест расположения тяжелых батарей. Таким образом, в один день было подорвано доверие гарнизона к высшему командованию и раскрыта вся система укреплений Новогеоргиевска, до того момента неизвестная противнику. Несомненно, серьезной утратой для подготавливающегося к обороне гарнизона крепости стала гибель полковника Короткевича, признаваемого современниками за исключительно грамотного военного инженера, даже если учесть его психически не вполне адекватное состояние незадолго до гибели.[274]

Так же исключительно важным фактором обороноспособности является уровень снабжения и обеспеченность крепости вооружением и продовольствием.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

 

В историографии – как отечественной, так и зарубежной – сложилось мнение, по которому в Новогеоргиевске размещались полугодовые запасы продовольствия.[275] Интересно отметить, что оперативные документы фиксируют наличие к августу 1915 г. огромного количества имущества и вооружения на складах другой крепости – Брест-Литовска[276], что объясняется скоплением в ней продовольствия и боеприпасов из эвакуированных Варшавы и Ивангорода.

Однако по вопросу количества боеприпасов в литературе имеются значительные расхождения. Профессор Уткин пишет о невиданных запасах и превосходных подъездных путях[277], в чем он отчасти солидарен с Керсновским, который также указывает на якобы имевшиеся в новогеоргиевском арсенале свыше миллиона снарядов, однако упоминает о забитости железнодорожных путей.[278] Впрочем, состояние коммуникаций уже характеризовалось выше.

Позиция указанных исследователей схожа с подходом германских военных историков.[279] Как писал, например, генерал Шварте: «… Новогеоргиевск обладал полным снаряжением и мог бы оказать сильное сопротивление».[280] Она так же нашла свое отражение в американской[281] и британской историографии.[282] Своеобразно мнение по данному вопросу ее представителя Дж. Кигана, писавшего, что в Новогеоргиевске накапливались такие количества снарядов, о которых командование крепости не сообщало в Генеральный штаб.[283] Основанием для точки зрения такого рода может быть произведенная в ходе Лодзинской операции закладка на станции Новый Двор артиллерийских складов для частей 1-й армии.[284] Непреднамеренная экстраполяция хода боевых действий под крепостью в XIX в., когда она действительно содержала в себе огромные запасы, на события Первой мировой войны при ретроспективном обозрении истории крепости Новогеоргиевск также вполне может подтолкнуть исследователя к приведенному выше выводу.

Между тем в советской историографии превалировала обратная точка зрения, поддерживаемая исследователями государств Антанты – профессор С.А. Хмельков писал об «изолированном Новогеоргиевске, где около половины гарнизона совсем не имела винтовок, а остальные на одну треть были вооружены винтовками Бердана с 300 патронами на винтовку», апеллируя к французскому автору Гранкуру.[285] Эти сведения поддерживаются свидетельством участника обороны капитана полевой артиллерии К.П. Лисынова о том, что винтовками были снабжены всего 35000 солдат.[286] Один из польских авторов уменьшает это число на 5 тысяч, одновременно с этим сокращая гарнизон Новогеоргиевска до 55000[287], однако эти неточности не меняют сути, в целом подтверждая правильность приведенной точки зрения.

В связи с этим следует сказать, что информация о миллионных запасах патронов и снарядов в крепостных складских помещениях, если вспомнить о критической ситуации «снарядного голода» на фронтах в это же время, выглядит маловероятной. Единственно возможным средством разрешения этого противоречия будет обращение к первоисточникам и свидетельствам современников. В дневнике Ф.Ф. Палицына за датой 7 июля имеется следующая запись: «Новогеоргиевск получит гарнизон и, если окажется возможным, ему подвезут и патроны».[288] Он же, высказывая мысль М.В. Алексеева, констатирует: «Противник знает, что у нас нет патронов и снарядов, а мы должны знать, что нескоро их получим».[289]

Следовательно, до начала июля положение Новогеоргиевска в смысле обеспеченности боеприпасами было бедственным, а если учесть общее ухудшение состояния транспортных коммуникаций, их загруженность, становится понятно, что подвоз столь большого количества тех же патронов в считанные дни был маловероятен. Ввиду этого замечание Кигана о накапливании боеприпасов выглядит несостоятельным, и оно тем более странно, что острый дефицит стрелкового оружия и боеприпасов в РИА подтверждает в своих мемуарах и соотечественник ученого посол Дж. Бьюкенен.[290] Не был он тайной и для советника президента Соединенных Штатов полковника Хауза, писавшего в июне 1915 года: «… Русские совершенно не в состоянии противостоять напору немцев по той причине, что не хватает ни винтовок, ни снарядов»[291], и непонятно откуда могло быть изобилие их в Новогеоргиевске.

Эту точку зрения опровергают, например, данные по количеству осколочно-фугасных снарядов в Новогеоргиевске к середине сентября 1914 г.:[292]

 

Тип ВВ в снарядах

пироксилин

тротил

порох

шрапнель

Итого:

8-дм легкие пушки

5065

6220

36617

7200

55102

6-дм пушки в 200 п.

1859

6000

10943

9170

27972

6-дм пушки в 190 п.

3180

–

20400

12000

35580

6-дм пушки в 190 п.

12141

–

75541

77021

164703

42-лин. пушки

образца 1877 г.

–

–

62075

25248

87232

8-дм мортиры

образца 1877 г.

3409

–

3353

1900

8662

6-дм полевые пушки

6938

–

81427

20254

108619

    Итого:

487870

 

Таким образом, даже до возникновения «снарядного голода» в войсках крепость была обеспечена лишь без малого полумиллионом снарядов. В четыре раза большему их количеству на новогеоргиевских складах в 1915 году взяться было попросту неоткуда.

Придерживавшийся иной точки зрения профессор Величко, пытаясь наглядно продемонстрировать изобилие припасов на новогеоргиевских складах, писал, что незадолго до окружения в крепость было доставлено 2 миллиона ружейных патронов[293] (в зарубежной литературе наряду с этим встречается упоминание о двух миллионах артиллерийских снарядов).[294] Однако простой расчет показывает, что эта норма уступала той, о которой писали Хмельков и Гранкур, в 6 раз, что еще раз доказывает правильность нашего вывода о количестве боеприпасов в Новогеоргиевске. Она подтверждается и бытовой заметкой М.Н. Герасимова от 25 июня: «Солдатский вестник» распространяет слух о том, что издан секретный приказ расходовать как можно меньше снарядов и патронов ввиду их недостачи».[295] Дефицит боеприпасов носил столь обостренный характер во всех армиях Северо-Западного фронта – как сообщал в письме сыну в августе 1915 г. генерал Алексеев, «у меня мало людей, еще меньше офицеров и еще меньше патронов».[296]

В соответствии с донесением начальника штаба 1-й армии генерал-лейтенанта И.З. Одишелидзе к середине июля 1915 г. Новогеоргиевск был обеспечен следующим количеством боеприпасов:[297]

 

 – «На 8-дюймовую пушку бомб 550, шрапнелей 100

 – На 8-дюймовую крепостную мортиру бомб 500, шрапнелей 100

 – На 6-дюймовую пушку 20-пудовую бомб 485, шрапнелей 225

 – 190-пудовую бомб 300, шрапнелей 20

 – 120-пудовую бомб 350, шрапнелей 200

 – 6-дюймовую крепостную гаубицу бомб нет, шрапнелей 315

 – 6-дюймовую крепостную мортиру бомб 600, шрапнелей 200

 – 6-дюймовую полевую мортиру бомб 600, шрапнелей 300

 – На 48-линейную скорострельную гаубицу бомб 450, шрапнелей 589

 – На 42-линейную пушку бомб 88, шрапнелей 137

 – На 3-дюймовую скорострельную пушку гранат нет, шрапнелей 187

 – На 57-миллиметровую канонерскую пушку бомб 100, светящихся ядер 160

 – На пулемет по 30000 патронов на один станок, ракет 35

 – В прикомандированном тяжелом пушечном дивизионе на 10-дюймовую пушку бомб 183, на 6-дюймовую пушку Кане бомб 279, шрапнелей 100

 – На 75-миллиметровую противоаэропланную пушку шрапнелей 135

 – В 58 дивизии на 3-дюймовую пушку снарядов 150